В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

Дружески подмигивал афишам с весёлыми лицами братьев Кулебякиных. И вдруг что-то большое затмило солнце.

Перед Пекой стоял Степан Степаныч Лошаткин. Лошаткин спросил со зловещей ласковостью:

– Значит, жаловаться вздумал, голубчик? Милицию привлекать к выяснению наших личных дел? Забыл, как милиция тебя самого воспитывала?

Пека не дрогнул. Глянул прямо в пухлую, розовую от злобы физиономию.

– За уши в наше демократическое время никто не име­ет права хватать! – Он подумал и добавил: – Буца-куца без хвоста, толстый, как аэростат…

Лошаткин зашипел, словно локомотив, выпускающий лишний пар.

И потянулся к Пекиному уху. Свидетелей не было, и Лошаткин знал, что Пекины жалобы будут напрас­ны.

Пека отступил. Степан Степаныч надвинулся. Пека по­вернулся и побежал. Степан Степаныч – за ним. Сперва бежали не быстро. Пека старался соблюсти достоинство, а Лошаткину мешала тяжёлая сумка (он, видимо, тоже шёл с рынка).

Но скоро бег начал нарастать. В Лошаткине горячим паром раздувалась жажда мщения и снова толкала его на необдуманные поступки. Он забыл, как опасно гоняться за Пекой."

"Пека же понял, что спасение теперь только на Ямском пустыре.

Он легко промчится сквозь чащу, а Лошаткин за­стрянет в репейных джунглях, охраняемых заклинанием. Помните?

Бунтер-гюнтер, крокодил,

Я свой двор загородил…

Но то ли заклинание со временем ослабело, то ли инер­ция грузного Лошаткина была чересчур велика – он не остановился в зарослях.

И на площадке все увидели, как следом за встрепанным Пекой мчится багровый от ярости Степан Степаныч.

Всё случилось в две секунды. Пека прыжком перелетел стартовую площадку, Лошаткин с грохотом прыгнул на же­лезо…

И не стало Степана Степаныча Лошаткина.

Зловещая тишина легла на маленький полигон.

– Ой, мамочка, – тихонько прошептала в этой тишине Варя. А через минуту догадливый Олик таким же шёпотом разъяснил:

– Без всякого сомнения, в сумке у него была морковка.

Трудно описать, что испытали наши друзья в эти ми­нуты. Казалось, что в солнечном безмолвии нарастает грозный звон. Сквозь него слышались вздохи Пим-Копытыча:

– Ох ты, грех какой…

– Доигрались, – наконец сказал Матвей.

– Может, он всё-таки живой? – прошептал Андрюша. Маркони помотал головой:

– Он же не капля.

Как хряпнется с разгону об эту Ллиму-зину…

– А если не хряпнется, его наверняка съедят уу-гы, – рассудил Олик.

Сеня сказал с горечью:

– А может, и не долетел. У него же вон какая весовая категория. Болтается теперь в магнитном коконе где-нибудь на полпути…

– Ну и фиг с ним, – неуверенно откликнулся Пека. На него посмотрели. Он съежился.

Маркони больше ничего не говорил. Он молча думал о горькой судьбе Лошаткина. И о своей, конечно…

Дальше в повести надо сделать пропуск.