Чужая маска

Только он повесил трубку и принялся наконец снимать пальто, телефон опять принялся надрываться. Ольшанский с тоской посмотрел на бумаги, намокшие от растаявшего снега, накапавшего с рукава пальто, и снова снял трубку.

– Константин Михайлович! – раздался голос, заставивший следователя вздрогнуть. – Это Галина Ивановна Параскевич. Мне необходимо с вами встретиться. Я буду у вас ровно через сорок пять минут.

– Минутку, Галина Ивановна. Через сорок пять минут я вас не смогу принять. У меня вызваны люди.

– Назначьте мне время, – потребовала она. – Но как можно скорее.

Это очень важно. Это касается Ленечки.

– Подождите, пожалуйста.

Он зажал трубку коленями, чтобы полностью закрыть микрофон, и потянулся к внутреннему телефону, который тоже выходил на городскую линию, если набрать 8.

– Настасья? – торопливо проговорил он. – Ты можешь приехать ко мне в прокуратуру? У Параскевич-старшей что-то срочное. Хочу, чтобы ты тоже послушала. Оперативка? Ах ты, дьявол, я и забыл. Так когда? К двум? Ладно, я ее на два часа приглашаю. Да, Настасья, ты Светке позвони, Касьяновой.

Она сильно ругается. Нет, не убьет, она в курсе твоих неприятностей. Все, пока.

До двух часов дня Константин Михайлович должен был успеть переделать многое – провести назначенные допросы и очную ставку, закончить обвинительное заключение по одному делу и сформулировать вопросы экспертам по другому, а также написать бумагу о продлении срока предварительного расследования по сложному делу о тройном убийстве и подписать ее у прокурора. Неплохо было бы еще и поесть, но времени уже не оставалось. Возвращаясь в свой кабинет без пяти два, он увидел Настю, сиротливо сидящую в коридоре рядом со свидетелями и потерпевшими, вызванными к другим следователям, чьи кабинеты находились рядом.

– Давно ждешь? – спросил он, отпирая свою дверь.

– Давно, – ответила Каменская каким-то усталым и безразличным голосом.

Константин Михайлович обернулся и поглядел на нее более внимательно. Под глазами глубокая синева, кожа не белая, как обычно, а серовато-прозрачная.

– Что с тобой? Болеешь? Грипп подхватила?

– Переживаю, – коротко ответила она.

– Из-за Исиченко?

– Да.

– Испугалась? Или вину чувствуешь?

– И то и другое.

– Это ты напрасно. Ты что, давила на нее? Угрожала?

– Да бог с вами. Она пришла и прямо с порога заявила, что хочет признаться в убийстве Параскевича. Я ей не поверила, стала задавать уточняющие вопросы, затем попросила написать все собственноручно. Она была абсолютно спокойна, не плакала, не кричала, даже, по-моему, не нервничала.

– Кто-нибудь был при этом? Свидетели есть?

– Нет, но я записывала весь разговор на магнитофон.