Чужая маска

Не бойся, Светик, было бы, наоборот, странно, если бы после всего случившегося ты писала бы так же, как и раньше. Ты у меня будешь величайшей писательницей России, вот увидишь. И я буду тобой гордиться.

– Леня, мне кажется, не надо… Зря мы это все затеяли. Я не смогу. Все время придется притворяться, лгать. Я думала, это легко. А теперь…

– Что теперь? – холодно переспросил Леонид. – Ты хочешь сказать, что я – отъявленный лжец и мне все это легко и просто, а ты святая? Только что ты обвиняла меня во всех смертных грехах за Людмилу и мать, говорила, что я жестокий и безжалостный, а теперь, выходит, я еще и лжец? Прекрасно.

Что будет дальше? Может быть, вину за смерть Андрея ты тоже переложишь целиком на меня?

– Ленечка, милый, я так тебя люблю, – жалобно произнесла Светлана. – Но теперь все стало как-то настолько по-другому, что я никак не могу адаптироваться.

– И я тебя люблю, Светик, – сказал он уже гораздо мягче. – Я очень тебя люблю. Очень. Именно поэтому я не могу простить тех, кто обижал тебя. Я же все понимаю, милая, я понимаю, как тебе было трудно со мной. Я – ничтожный мямля, не умеющий разговаривать с издателями, отдающий им свои работы за бесценок, слабый и жалостливый.

А ты терпела это столько лет и ни разу меня не упрекнула, только вздыхала. Я же помню, как каждый раз обещал тебе, что этого больше не повторится, что я больше не позволю им сидеть на моей шее и потребую приличный гонорар, что я не дам больше себя разжалобить и уговорить. Но я писал новую вещь, и они снова приходили и клялись, что им опять нужна моя помощь, но это уж точно в последний раз, и я опять им верил и сдавался. И вырваться из этого порочного круга можно было только одним способом – перестать быть. И я перестал. Я вырвался из-под гнета собственного прошлого поведения, которым загнал себя в угол. Я вырвался из-под гнета матери, которая тянула из меня жилы, заставляя быть таким, каким ей хотелось меня видеть. А я не такой, и ты это прекрасно знаешь. Думаешь, это легко – постоянно испытывать злобу и раздражение, общаясь с ней, и не сметь произнести ни звука? Видеть, как она тебя терзает, и молчать? Зато теперь я свободен, Светка. Я по-настоящему свободен. А мировая слава мне не нужна. Я свое получил, а остальное пусть будет у тебя.

Она поддавалась магическому очарованию его слов, как поддавалась всегда. Она всегда верила ему, он, Леонид, был для нее самым лучшим, самым талантливым, самым любимым. Единственным. Она готова была прощать ему все.

Но в то же время она чувствовала, что эта ее готовность к всепрощению дала трещину. Одно дело – все прощать мягкому, слабому, добросердечному и такому одаренному писателю, и совсем другое – прощать человеку, из которого при каждом движении выплескиваются наружу злоба, мстительность, жестокость.