Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

 – Мне про нее дядюшка Гильермо рассказывал, про часовню эту – ее, давно еще, лет, может, пятьсот назад, разрушили и осквернили мавры. С тех пор туда никто и не заходит – нехорошее место, недоброе.

– Видать, и оно кому-то приглянулось, – усмехнулся Вожников. – Раз говоришь – огонь.

– Да вроде как пламя блеснуло… или показалось, сейчас вот и не вижу уже.

– Не показалось, – хмуро промолвил Рыбина. – Я тоже заметил. Жег там кто-то небольшой костерок.

Аманда протянула к костру руки:

– Может, пастухи? Хотя нет, не должны бы. Наверное, это паломники – не из этих мест. Не знают.

– Паломники? – задумчиво глядя на прыгающие языки огня, напоминающие красные, трепещущие на ветру, тюльпаны, князь почесал бородку. – Может быть. А, может, и нет…

– Думаете… убийца?!

Девушка ахнула, покрепче прижимаясь к сидевшему рядом Лупано. Парень от этого удовольствия покраснел, а вот Аманда – и не заметила. Да никто не заметил – темно, да и пламя само по себе красноватое.

– Убийца? – Вожников не сразу сообразил, о чем идет речь. – Ах, да… Кто знает? Сейчас-то мы уж точно туда не пойдем. Да и утром там нечего делать – пока дойдем, их уже и след простынет, кто бы они там ни были.

– Вы сказали – «они», сеньор? – тут же переспросила девчонка. – Значит, убийц – несколько? Вы что-то знаете, чего пока не говорите нам, но… Если б сказали, может, мы б смогли вместе подумать, чем-то помочь.

– Убийцы идут к морю, – Егор развел руками и вытащил из-за пояса вырезанную Рыбиной (им же и преподнесенную) деревянную ложку. – Пока это все, что я знаю, вернее – о чем догадываюсь. Нам всем надо подумать, как узнать кратчайший путь.

– Так дядюшка Гильермо же указал!

– А можно еще спросить у пастухов.

– Или у паломников.

– Да! У пастухов и паломников! – князь весело засмеялся, что для всех явилось большой неожиданностью, и, подмигнув Аманде, потянулся ложкой к только что снятому с огня котелку. – Завтра у них и спросим. А пока – есть и спать. Агостиньо! Твоя – первая стража.

Он как-то связан с Черной Мадонной! Той, которую похитил, убив послушника в притворе бенедиктинского монастыря на горе Монтсеррат. Похитил вовсе не потому, что сам этого захотел… о, нет, не захотел – заставили, влили в рот какую-то гнусную гадость, подстерегли как раз в тот момент, когда… когда… О, это было так сладостно, так приятно – опять же, приятно не столько себе самому, сколько… саму Солнцу, ведь цена жизни светила получила тогда то, чего так желало, то, без чего мир давно бы погрузился в самую мрачную тьму.

"О, Существо хорошо понимало это! Как и то, что похитители не убивают его только лишь из-за похищенной Девы. Сияюще-темной, тяжелой, впрочем, не настолько тяжелой, чтоб ее не мог нести кто-то другой. А ведь никто, кроме Существа, не нес – все время его заставляли.