Вдова его величества

Древняя крепость за спиной. И стены ее толсты, а камни, из которых крепость сложена, огромны. Крепость разрушена, опалена пламенем, но стена не обвалилась. Она высока, эта стена. И пока еще удерживает туман.

Молочный. Белый. Густой, как каша, которую варила старуха, тщательно вымешивая варево деревянною ложкой. Она и пела, и голос ее, казалось, доносился издалека.

– Слышишь? – шепчет женщина, прижимаясь к Катарине. – Зовет… тебя зовет…

Здесь нет неба. Здесь нет солнца.

Здесь земля пахнет болотом, и холодно, до чего же холодно. Катарина и не представляла себе, что где-то может быть настолько холодно.

А песня становится ближе. И надо идти, спешить, или Катарина опоздает.

Нет. Она стиснула зубы.

Поднялась. И крысючиха встала вместе с ней, так и не выпустив руку Катарины.

– Но ты смотри, хорошенько смотри, – шептала она на ухо, заглушая чужую песню. – Как они умирают…

Она взмахнула рукой, разгоняя туман. И Катарина увидела все и сразу, будто обрела все-таки крылья и воспарила к небесам. Горстку воинов на вершине древнего холма, который и держал забытую крепость. Разлившуюся реку, что принесла к холму не только воды свои, но и корабли… множество уродливых кораблей.

– Что это?

– Фоморы, – крысючиха сплюнула и спешно вытерла рот ладонью. – Твари, которых не должно быть в мире.

Люди. Они выбирались из лодок, что напоминали Катарине дохлых раздутых рыбин. Они шли. Неспешно, будто зная, что тех, кто на холме, слишком мало.

Свистят стрелы. И одна за другой летят, раскалывая дрожащий воздух, чтобы столкнуться с другими, и вспыхивает пламя, скулит израненный ветер.

Больно. Миру."

"И Катарина чувствует его боль, и, силясь хоть как-то унять ее, она запевает песню, слова которой приходят откуда-то из памяти. Надо же, ее пела та старуха, которую боялись все, даже матушкина личная горничная, а она, казалось, не боялась даже отца. А вот старуха…

Слова простые.

И Катарина теперь понимает, о чем эта песня. О прощании. С миром. С солнцем. О цене, которую пришлось заплатить детям Дану, чтобы спастись. О павших. И уцелевших.

Она пела, и песня эта казалась бесконечной, и земля ее слушала, а воздух над крепостью вдруг налился алым цветом. И задрожал. И показалось, что еще немного – и вспыхнет земля.

Всхлипнула рядом крысючиха. Вытерла слезы кривой рукой, а потом, будто решившись вдруг, дернула Катарину:

– Идем.

Куда? Разве не понимает она, что Катарине нужно допеть, что у нее почти получилось… что? Она не знает. Просто… все еще холодно…

– Да идем же!

Нет. Нельзя.

Но Катарину не слушают, ее поднимают и несут. А когда она пытается вывернуться из цепких рук, на голову обрушивается удар. И песня обрывается.

Неправильно. Нельзя оставлять подобные песни недопетыми. Но второй удар окончательно лишает Катарину сознания.