Верная

Сегодня на Женьке свободного кроя светлые брюки и наглухо застёгнутая блузка. Она похожа на училку. Очень сексуальную и состоятельную училку, да.

– Я слышала, что вы берете на себя переговоры в Тбилиси?

– Угу. Похоже на то. А что? У тебя есть какие-то возражения? – откидываюсь в кресле.

– Почем уже? Просто я полагала, что этим придётся заняться мне. Столько времени потратила на подготовку…

– Вот и отлично. Подстрахуешь меня, если что."

"Женька вскидывается. Мои глаза уже не те, но я всё равно замечаю, как она стремительно меняется в лице. Ч-чёрт… Ну как я мог не замечать, сколько в ней жизни? Сколько огня… Это просто загадка какая-то. Меня к нему тянет, как обезумевшего мотылька.

– В смысле, мне тоже придётся ехать?

О да, девочка. Можешь даже не сомневаться. Я не упущу возможности побыть с тобой в менее формальной обстановке. На территории, где не нужно бояться, что за нами с тобой следят. Ну, или, чёрт с ним, следят, но не так пристально.

– Да. Работы там хватит на всех. К тому же, насколько мне известно, ты знакома с Сванидзе. Личные связи могут сыграть нам на руку.

– Ладно. Я поняла. Даты поездки, надо полагать, остаются прежними?

– Да, тут без изменений.

Женька кивает, её рот чуть приоткрывается. С губ срывается задушенный прерывистый вдох, который нокаутирует меня банальным осознанием того, что она завелась, лишь представив нашу новую встречу. Я встаю. Тащусь за ней, как на привязи. Это может быть очень опасно. И я дурак, что настолько рискую, но… В уголке, у самой двери, есть слепая зона. А я просто сдохну, если прямо сейчас её не коснусь. Хрен его знает, каких бы дров я наломал, не захлопни Женька дверь прямо у меня перед носом. Возвращаюсь за стол. В брюках тесно. Меня легонько колотит. Я злюсь. От того, что она оказалась намного более благоразумной, чем я. От того, что мне не удалось урвать её хоть немножко. Хоть капельку. Мне бы, чтобы продержаться подольше, хватило бы и поцелуя. А, ч-чёрт! Ну кому я вру? Ни черта.

Остаток недели и выходные кажутся бесконечными. Нервяк такой, что противно сводит живот. Во-первых, я до последнего не верю, что меня выпустят. Во-вторых, я страшно взволнован тем, что, наконец, увижу мать, и побываю в родных, знакомых с детства местах, сны о которых меня преследовали на зоне, оставляя после себя несмываемое чувство горечи на языке. Ну а в третьих, я постоянно думаю о Женьке. О том, как бы нам вырвать, выгрызть у этой жизни ещё хотя бы одну ночь и не привлечь ненужного внимания. Она – моё наваждение. И мой воздух. Чтобы как-то существовать и бороться дальше, мне жизненно важно сделать ещё один вдох.

Напряжение чуть-чуть отпускает лишь в небе.