Восемь обезьян

 — Да ты, Митрофан, видать, крепко выпил! Десять — это уж ты загнул! Твой кругляш и вовсе таких денег не стоит, а на нем еще кровь… ее ведь отмывать нужно.

— Ну, не впервой тебе кровь-то отмывать! В общем, так, Парфен Маркелыч: либо бери за десять, либо я к немцу пойду.

— Да тебе и немец столько не даст!

— А вот мы это поглядим.

— Ладно, коли уж ты меня разбудил — давай договоримся. Заплачу тебе семь рублей, хоть мне это и в убыток получится. Но уж ни на копейку больше!

— Девять, — строго ответил Митрофан.

— Ох, что с тобой делать… семь с полтиной.

— Восемь — или ухожу. — Митрофан шагнул к двери.

— Ну ладно, ладно! — Хозяин слез с кровати, подошел к божнице, вытащил из-за икон старый потертый бумажник, достал из него три бумажки и протянул ночному гостю: — Держи, Митрофан, пользуйся! Исключительно по старой дружбе!

— Э, отец родной! — скривился старик. — Мы же на восьми рублях сговорились, а туточки только семь!

— Что, правда семь? Ох, извини, Митрофан, должно быть, обсчитался! — и он протянул старику еще одну бумажку. — Теперь-то в расчете?

— В расчете, в расчете!

— Смотри, если еще такой кругляш попадется — непременно мне неси."

"Тут же в спальне появился телохранитель хозяина, словно почуял, что сделка завершена. Он проводил Митрофана к выходу, запер за ним дверь и снова вернулся к хозяину:

— Еще чего прикажете?

— Сейчас больше ничего, а чуть рассветет, кликни того мальчишку, пускай сбегает к его превосходительству Луке Иванычу Яблокову да скажет, что у меня для него есть редкая монета. Так пусть и передаст — очень, говорит, редкая монета, я за нее двести рублей прошу.

У подъезда, как всегда, присутствовала Антонина Васильевна.

— Что-то ты, Надя, бледная такая, — сказала она, — и пальто это тебе не идет никак.

Надежда посмотрела на пальтецо, которое ее невестка забыла выбросить лет семь назад, и порадовалась, что забыла у Полины Огурцовой тирольскую шляпу, не то Антонина Васильевна посчитала бы ее психически больной. Впрочем, приглядевшись к соседке, Надежда поняла, что та сегодня не в лучшей форме. Щеки Антонины обвисли, она сопела носом, глаза смотрели грустно.

— А у вас что случилось?

— Случилось… — Антонина отвернулась, помолчала немного, потом призналась: — С Люськой мы поругались, с племянницей. То есть это она мне такого наговорила, я даже не ожидала. Она все никак не может забыть того мужика, ну и взбрело ей в голову, что это я виновата, что он ее бросил. Дескать, как только побывали они у меня в гостях, так он и слинял. Так, может, это я ему чего про Люську наговорила?

Я уж и так и этак, а потом и ляпнула про обезьяну, что никак не могу понять, куда она делась. Ну, тут и пошла Люська вразнос.