Вверх по течению (СИ)

Спина болела и жгла, в глазах двоилось, помню только, как Плотто тащил меня в сани, а я упирался почему-то и все порывался идти обратно искать свой наградной револьвер, который дорог мне как память. Но моряк, хоть и однорукий, со мной справился, и вскоре мы въезжали в открытые ворота полигона.

Не останавливая лошадь, Плотто орал благим матом на весь плац.

– Тревога! В ружье! Вражеское нападение на дороге.

А потом все помутилось.

24

Очнулся я уже в светлой комнате с высоким потолком, расписанным на тему пейзанской любви пастушков и пастушек. В зеленых холмах, среди белых овечьих отар и больших лохматых рыжих собак – волкодавов.

Никакой порнографии, но талант художника в каждом движении персонажей передал неподдельный флер эротизма.

Вспомнил слышанное когда-то в общаге филологического факультета МГУ на проспекте Вернадского утверждение из красиво очерченных губ утонченной интеллигентной филологини отчаянно умничающей перед неизбежным сексом с «колхозником» из Тимирязевки про закон французской литературы. Маркизы любят читать про апашей, а апаши про маркиз. И про роль темы пасторальной любви в дворянских воззрениях восемнадцатого века непосредственно перед Французской революцией.

И про теорию «благородного дикаря» тоже что-то было, но я уже начал ее раздевать и не дослушал, чем это дикарь таким благороден.

К чему я это? Общага университетская была обшарпана, давно без ремонта и по ней гуляли толпы тараканов. А вот, поди ты… ассоциацию именно с таким дворцовым интерьером создала у меня та «юная богиня, светлячок, филологиня, все познавшая уже…». Магия слова. Не иначе…

Стены гладко оштукатурены под вычурный разноцветный «искусственный мрамор».

Похоже, что когда-то на них висели картины, крюки еще торчат, но хозяева видимо сняли их, отдавая здание под госпиталь. А вот тяжелые газовые бра с хрустальными висюльками, изображающие непонятные мне аллегории, остались.

В комнате, точнее уже госпитальной палате, стояли еще три кровати, но они были пустые, даже без матрасов."

"На прикроватной тумбочке фарфоровый чайник с очень длинным носиком, но мне не дотянуться – очень больно крутиться, а пить хочется.

Тихо вошла молчаливая милосердная сестра, очень деловитая.

До бровей упакованная в сестринскую косынку. Лет тридцати. На внешность – никакая, бесцветная очень… Но понятливая… сразу сунула мне этот чайник носиком в рот и оттуда полилась живительная влага. Простая кипяченая вода. Блаженство…

Потом она беззастенчиво откинула одеяло и вставила мне в анус с градусник. Неприятное ощущение, я вам скажу.

– Не дергайтесь, больной, – окрикнула она. – Расслабьтесь. Не хватало еще вам там градусник сломать. Ртуть она вредная. Не говоря уже о стеклянных осколках.