Запрещенные слова. Том первый

И еще один. На таких тонах мы сейчас точно ни до чего не договоримся. — Я не готова сейчас ничего с тобой обсуждать. Я даже в одних стенах с тобой находиться не могу. Уходи.

Говорю это внезапно сильно тише, почти шепотом, потому что силы резко подходят к концу. Внутри все выжжено дотла. Осталась только тупая, ноющая боль и всепоглощающее отвращение. Господи, да где же были мои мозги, когда я во все это вляпалась?

Вопрос риторический.

Резник на секунду замирает, его взгляд мечется по моему лицу, и я вижу, как в нем гаснет ярость, уступая место… чему? Растерянности? Недоумению? Мне, если честно, все равно.

Рука, в том месте где он ее держал лишком крепко, ощутимо побаливает, не давая снова свалиться в сожаление и мою любимое: «Ну я же могу уступить и сгладить».

Ни черта я не хочу сглаживать — ни сегодня, ни, скорее всего, больше вообще никогда.

Уж точно не за свой счет.

Резник делает шаг назад, и еще один."

"Я поджимаю губы, давая понять, что сожаление, стремительно сменяющее ярость на его лице, меня не интересует. И свое мнение точно не изменю.

А потом его взгляд натыкается на диван. На Сашкину рубашку, которую я туда бросила.

Твою мать.

Я не успеваю даже дернуться — а Резник уже там. Сдергивает, вертит в руках, изучая. Явно соображая, что она слишком велика на меня, и что она в принципе — мужская. А я, какой бы нелепой не была ситуация, почему-то фиксирую: он ниже Сашки, и очень-очень сильно ниже Дубровского. Хотя, справедливости ради, я вообще не знаю никого, кто был бы не_ниже Славы.

На лице Резника появляется сначала — недоумение, потом — подозрение. И, наконец, — ярость. Новая, еще более страшная, чем минуту назад.

— Это что, блядь, такое?! — Его голос снова срывается на крик, но теперь в нем звучат другие нотки.

Ревность. Грубая, животная ревность. Он сжимает ткань в кулаке, как будто хочет раздавить. — Чья это, нахуй, тряпка?!

— Тебе. Лучше. Уйти. — повторяю по словам. Хотя в моменте хочу вырвать рубашку у него из рук и заново постирать. В самом ядреном пятновыводителе, который только можно купить за деньги.

— Отвечай, сука! Какой выблядок здесь ночевал?!

Я молчу. Смотрю на него пустыми глазами. Мне больше не больно. Мне просто… никак. Как будто все эмоции выключили тумблером.

— Я спрашиваю, кто это был?! — Резник почти рычит, наседает до тех пор, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего.

И вдруг на нем мелькает тень озарения. — А, блядь. Это тот твой малолетний трахальщик-механик?! Дубровский?! До сих пор приходит возвращать должок?! Весь офис, блядь, уже гудит, как ты под него легла! А я, как последний лох — цветы рестораны, заграница, блядь! А ты просто раздвигаешь ноги как последняя шлюха!

Его слова — как удары под дых. Грязные, мерзкие и несправедливые. Но я даже не пытаюсь оправдываться.