Жена Хана

Старик, весь в проводах, лежало на кровати с плотно закрытыми глазами. На лице ссадины и порезы. Я бросилась к постели.

— Батыр! Очнитесь! Прошу вас! Очнитесь! Это я! Это Ангаахай! Пожалуйстааа! Ваш внук здоров, слышите? Это мальчик! Они…они говорят, что Хан умер. Это ведь ложь, да?

Я плакала и цеплялась за руку деда, трясла ее, пока в палату не вбежала медсестра с санитаром и не оттащили меня от постели. А я кричала и билась, молила деда очнуться.

Они отвели меня в процедурную и укололи успокоительное.

— В ее состоянии пользы больше, чем вреда. Везите ее домой. Ей надо отдохнуть или можем ее госпитализировать.

— Нет…Нет я домой поеду. Домой. Не надо госпитализировать."

"Кивала и думала об Эрдэнэ, потом снова и снова видела эти обгоревшие фрагменты с татуировками. Не хочу признавать. Не признаю никогда. Они другие. Мое сердце их помнит. Я трогала их бессчётное количество раз. Я не могу ошибаться…но сомнения заставляли заходиться в приступах паники и отчаяния. Я должна быть сильной ради Эрдэнэ и малыша. Должна верить и тогда девочка мне поверит.

*1 — реальная история, которую я наблюдала собственными глазами (имя женщины изменено)

Глава 18

Все мои надежды погибли, они убиты по воле коварного рока, как были убиты в одну ночь все первенцы в Египте. Я вспомнила все свои заветные мечты, которые вчера ещё цвели и сверкали. Они лежали, как мёртвые тела, недвижные, поблекшие, бескровные, уже не способные ожить.

(с) Шарлотта Бронте

Они готовились к похоронам. Все эти ядовитые змеи, которым теперь кишел дом. Они превратили его в склеп из венков, букетов и завешенных черным зеркал. Приготовления к поминкам напоминали мне приготовления к пиру во время Чумы. По дому бродили какие-то старухи и шептали что-то себе под нос. Так же ходил какой-то мужчина в деловом костюме с блокнотом в руках и все записывал. Когда я спросила у Зимбаги кто это, она ответила, что это оценщик нотариуса. Он описывает имущество и его примерную стоимость.

— Что? Они еще не успели похоронить тело и уже описывают имущество?

— Да. Так принято. Если нет завещания твоего мужа, а насколько мне известно его нет, то все переходит к самому старшему члену семьи. Батыр в коме, а значит — это Цэцэг.

— А жены…они не имеют права голоса?

— Увы нет, если муж об этом не позаботился.

С кухни доносились запахи еды, слуги бегали по дому все в черных робах и черных передниках. Даже шторы везде развесили черного цвета. Цэцэг распоряжалась как у себя дома, меня тошнило от ее голоса и наглой физиономии, поэтому я не выходила из нашей спальни. Я стояла у окна и смотрела как к дому подъезжают машины, как из них выходят люди с венками, цветами. У них скорбные лица, они одеты во все черное. Снуют репортеры, вспыхивают вспышки фотокамер. Сбежались, съехались со всех концов земли.