Жена Хана

Приподнял ноги за колени, прижимая к груди, чтобы войти намного глубже, испытывая на прочность и ее, и себя, лихорадочно выискивая в ее лице страдание и не находя зайтись в стоне. Гортанном, довольном стоне и набросился на ее рот, ворвался в него языком, вскрикивая от каждого толчка глухо, протяжно, в унисон нежным стонам Ангаахай, которые нарастают по мере того, как он срывается на хаотичную скачку, на самый примитивный и уродливо-прекрасный танец первобытной звериной похоти. И его птица под ним, распятая, мечущаяся в наслаждении, разбросавшая волосы по подушкам, извивающаяся, стонущая, обвитая бинтами, пахнущая бальзамами и сексом, смазкой и потом самого Хана.

Она кажется ему одновременно маленькой и нежной и вместе с тем до сумасшествия искушающей, ведьмой, жгучей сучкой, принадлежащей только ему одному, научившейся стонать под ним, кончать, шептать и кричать его имя пока он ее трахает.

Трахает…нет, он ее не трахает. Он ее…этого слова не существует в его лексиконе. Он делает ей хорошо. Уже давно все для нее. Даже этот адский оргазм ослепивший его до такой степени, что от собственного крика заболело горло, а конвульсии выломали все тело назад, в напряжении, в разрывном фонтане безумия выплескивающимся в нее непрерывным потоком вместе с судорогами дёргающегося в наслаждении тела.

Упал рядом лицом в подушки, распластавшись по кровати, сгребая ее в охапку одной рукой, чтобы не разрывать контакт. Шумно дышит со свистом.

И замирает, когда чувствует, как ее губы касаются его потной спины, вдоль позвоночника, а пальчики гладят его шрамы, она ложится на него сверху, животом на его спину, зарываясь лицом в его затылок. И он понимает, что слова и не может существовать. Оно маленькое, ничтожное, ничего не значащее…зачем ему слова если в ее руках его жизнь.

Зазвонил сотовый и Хан нехотя потянулся к нему, включая громкую связь.

— Ваш дед пришел в себя.

— Отлично. Что-то еще?

— Он хочет видеть Ангаахай.

— Он может хотеть.

— Отказался есть пока она не придет.

— Пусть не ест.

Отключился и перевернулся на спину, приоткрывая глаза и с удивлением видя, как его жена склонилась над ним.

— Я пойду.

— Нет! Ты не должна.

— Не должна, — кивнула и провела ладонью по его щеке, — я хочу пойти.

Перехватил ее руки.

— Зачем?

— Он пожилой и больной старик. Он заслуживает уважения. Он — твоя семья.

Долго смотрел ей в глаза.

— У меня нет семьи.

— Есть, — повторила упрямо и накрыла его пальцы своей ладонью, заставив невольно ослабить хватку. — я, Эрдэнэ и твой дед — мы твоя семья. И мы тебя любим.

— Батыр Дугур-Намаев не умеет любить! Не обольщайся. В любом возрасте он был и будет подонком.

— Я все же пойду, если ты позволишь.

И тут же потерлась об него, как котенок, прижалась губами к его щеке.