Жестокий 2. Тебе не сбежать

Мои отношения с семьёй тоже. Теперь я весь твой, – скалится наигранно, притворяется, что ему на всё и всех плевать. Но это ложь. Самая настоящая ложь.

– Вот как? Поздравляю. Тогда, может, подкинешь меня до метро, и я пойду?

Мою шутку он заценил. Усмехнулся одним уголком рта.

– У нас с тобой всё только начинается, красивая. А сегодня мы с тобой гуляем, – тянется к моим ногам, но я уворачиваюсь, а он открывает бардачок. Достаёт оттуда бутылку с коньяком, выдёргивает зубами пробку. – Пей, – протягивает бутылку мне, а я сглатываю мгновенно подступивший к горлу ком. Хорошо, что блевать больше нечем.

– Я не хочу.

– А кто тебя спрашивает? Пей, сказал.

– Не буду! – отвечаю ему резко и громко.

Басаев отпивает из горла, затем делает ещё пару глотков, и я с тревогой замечаю, что стрелка спидометра ползёт вверх.

– Значит, залетела всё-таки, – заключает он и поворачивает ко мне лицо. А там такая ярость, что я от страха едва не сползаю по сидению вниз.

– Чччто? – в панике обдумываю, что теперь делать, но, похоже, уже слишком поздно. Он всё понял.

– Я наблюдал за тобой несколько дней. Тебя постоянно рвёт, ты не выносишь запах алкоголя и ешь всякое дерьмо. Ты залетела.

Губы начинают дрожать, и глаза мгновенно становятся влажными, щиплет сетчатку, и становится трудно дышать. Имран не требует от меня никаких ответов, продолжает одной рукой вести машину, второй подносит бутылку к губам.

– Ты в этом виноват. Вы с Машкой. Это вы подложили меня под Булата. Это из-за вас он меня изнасиловал, и этот ребёнок во мне тоже из-за вас, – не выдерживаю, всхлипываю, и плотину прорывает.

Он молчит. Как сволочь мерзкая, молчит и не говорит ни слова. Не пытается меня заткнуть или наорать. Просто пьёт и рулит. А я реву, захлёбываюсь слезами и понимаю, что ничего, вообще ничего не могу со всем этим поделать.

Когда я затихаю и прилипаю к стеклу, он сбавляет скорость, съезжает на обочину и делает несколько долгих, крупных глотков коньяка.

– Завтра отвезу тебя в клинику. Пусть вырежут его из тебя, – произносит тихо, но так уверенно, так беспощадно, что я сжимаюсь в комок и смотрю на него с диким ужасом.

ГЛАВА 31

В доме тихо. Не слышно ни звука. На столике стынет ужин, который принесла молчаливая домработница. А я в глухой прострации, в абсолютной темноте, сижу на кровати, обняв колени. И тихо вою от боли, что засела где-то глубоко под грудной клеткой."

"«Завтра отвезу тебя в клинику. Пусть вырежут его из тебя», – всё ещё звучит в голове голос Басаева.

Я сама хотела избавиться от этого ребёнка. Уничтожить маленького монстра, чтобы даже следа от Шамаева во мне не осталось. Но то я сама. Я имею на это право. Не Имран, не Булат. Я и только я могу решать, что мне делать со своим телом и… своим ребёнком.