Живой журнал

Да, я конечно знаю… Всю свою жизнь я предельно чётко помнил её аромат — не похожий ни на что запах тиаре. За все те годы, что я учился её забывать, я понял простую истину: подделать в женщине можно всё, кроме её аромата и взгляда, когда она действительно принадлежит тебе. Этот взгляд и аромат даётся каждой из них с рождения — как персональный код, как личный шифр, не подлежащий взлому. Запахом моей Иры всегда был аромат тиаре. Самойлова, как «Парфюмер» Зюскинда, владела запахом, который без боя завоевал ей моё сердце. А вот что касается её взгляда, то… И я стремительно наклоняюсь и касаюсь её губ поцелуем.

И всё, я пропал. Ни с кем — ни до, ни после неё — я не любил целоваться. Откровенно говоря, я всегда рассматривал поцелуй как самый простой и действенный способ пригласить женщину в свою постель и понять, как нам там будет вместе. Но с Красной Шапочкой всё и всегда было не так. С ней всё было по-другому. С Ирой поцелуй не был прелюдией, заставляющей меня параллельно искать подступы к ей одежде. Я целовал ей, и точно с душой её разговаривал. Это была настоящая «химия» душ и тел: я читал в её поцелуе её мысли, растворяя в них её «нет», вытягивая из неё её «да», давая ей почувствовать своё «хочу» и «так всё равно будет».

И то, что происходило сейчас между Самойловой и мной, напоминало быструю промотку кинофильма с конца на начало. Это очень походило на чувство, когда после долгого отсутствия ты возвращаешься к себе домой, узнаёшь дом — и в то же время не узнаёшь его. Тебе кажется, что здесь всё теперь не так. Не лучше и не хуже — просто по-другому. Но проходит всего лишь секунда, и ты заново влюбляешься во всё, чем ты так дорожил и чего тебе так не хватало.

Вот и сейчас моё тело тянется к Ире, и я впаиваюсь в Красную Шапочку, точно горячий нож в масло. А она, как и много лет назад, испуганно от меня закрывается.

— П-пусти, — шепчет она, — п-послушай, ну не надо.

Потом Ира пробует выскользнуть из моих рук. Но я в последний миг успеваю перехватить её. И теперь Самойлова покорно стоит в моих объятиях и быстрыми, рваными глотками втягивает воздух в лёгкие. Усмиряя желание, я прижимаюсь лбом к её лбу и вижу её брови, ресницы, а ещё — маленькие точки-родинки над левым надбровьем.

Сидя на капоте «туарега», пользуюсь случаем и внимательно рассматриваю Иру. Время пощадило её, но, безусловно, Самойлова изменилась. Обточилось когда-то нежное лицо. Взгляд стал знающим, острым. Однако светлые волосы всех оттенков золота и серебра по-прежнему стянуты в аккуратный, тугой хвост. Золотистая гладкая кожа, навсегда поцелованная солнцем, и даже капризный разрез мягких губ — всё это осталось прежним.