12 шедевров эротики

 — Она и спит-то вполглаза, точно кошка, — право!

— Если надо, хоть трое суток могу не спать! — похвалялась сама Адель.

Она была педантично воздержанна в своем общем житейском режиме, — сколько позволяла профессия, разумеется. Вина она выпивала обязательно пол-литра в день, одного и того же, красного, довольно высокой марки, и уж больше нельзя было заставить ее выпить никакими просьбами, — хоть насильно в рот лей. Но спаивать целые компании и самой среди них разыгрывать полупьяную — была великая мастерица. Рестораторы ее обожали, потому что не было в Петербурге равной искусницы опустошить все близстоящие бутылки на столе, не выпив из них ни глотка… Совершенно исключительная физическая сила, ловкость и гибкость ее приводили рюлинских женщин в изумление.

— Мне бы в цирке гимнасткой быть или наездницею, — говорила она. — Жалею, что смолоду не занялась…

— Это она закалилась, подмерзая в корзине на моем крыльце!.. — объясняла Полина Кондратьевна, вспоминая, что некогда нашла Адель, трехнедельным ребенком, на подъезде барского дворца в подмосковной усадьбе графа Иринского. Происхождение подкидыша, однако, было выслежено, и родители Адели приведены в известность.

— Порода хорошая! — хвалилась собой Адель. — Здоровая, южная кровь!

— Но ведь маменька ваша, сказывают, была из Волоколамска, — вот, что летом приходят малину убирать? — язвила ее Ольга Брусакова.

Адель невозмутимо возражала:

— Зато родитель француз, провансалец. Он до сих пор служит главным управляющим у графини Лотосовой… то есть числится и жалованье отличнейшее получает, а уж, какая может быть в его годы служба! Графине восемьдесят пять, ему семьдесят… развалины!.. Так, — награжден свыше меры в воздаяние за прежнюю любовь и заслуги.

Она его, говорят, у самой Ригольбоши отбила и в Россию увезла!.. Замуж за него хотела выйти, да граф развода не дал, а когда он помер, уже и охота прошла.

Адель выросла у Полины Кондратьевны за дочь и, кажется, никогда с ней не расставалась. Она была единственной привязанностью Рюлиной, женщины без родственников, совершенно одинокой. Старуха даже ревновала ее, если у Адели заводилась какая-нибудь неделовая дружба. Влюблена Адель, по собственному своему признанию, не была ни разу и ко всякому амурному томлению относилась с большим презрением.

— Блажь!

— Ну а вдруг влюбишься?

— Нельзя влюбиться. Глупое слово! Может только блажь найти.

— Ну хорошо, пускай блажь!.. Как ты будешь, если блажь найдет?

Адель усмехнулась.

— Переселюсь на несколько дней в шестой номер и не вернусь, покуда не просветлеют мозги… Так, знаешь, чтобы о мужчине и думать противно было… Вот, — как Фиаметте про икру…

В шестом номере жил Ремешко и два его товарища, тоже причастных к делу госпожи Рюлиной.