12 шедевров эротики

Потому что — Евгения эта лишь на словах прытка, а вся цена ей медный грош, и в деле она ровно ничего значит. Так только, что паспорт очень хороший и представительность имеет, за то и держим… А то бы — и жалованья жаль… А Эмилия Карловна — солидный огурец: не раз тебе придется водить с ней хлеб-соль. Баба не из злобных, но с норовом и почтение любит. Ну, стало быть, значит, и — не плюй в колодец, пригодится воды напиться.

Вплыла небольшого роста шарообразная немка из типа, про которую русский народ говорит: «Лихорадкой беднягу било, — все кости вытрясло, а восемь пудов мякоти осталось».

— О? Ви?! — с приятностью заулыбалась она.

Федосья Гавриловна познакомила Машу. Узнав, что девушка владеет немецким языком, Эмилия Карловна, сразу к ней расположилась.

— Ты, Эмилия, соблюдай, — внушала Федосья Гавриловна, — чтобы твои оболтусы, Боже сохрани, ее не обидели.

— Aber, meine миляя Теодос Кавриль! пошалюста, путте покойник! Я ошинь карашо виталь, какой Марь-Фан шельфек, и путу ее заграниль, как айне синица в глазе!

— Ты так всем и скажи: ежели грубости, охальство, вопче безобразие, я взыщу хуже, чем за десять княжон…

— Путте покойник! путте покойник! — гостеприимно приглашала усердная немка.

— А затем проминаться мне здесь с вами нечего. Тот-то что делает?

Эмилия Карловна сожалительно подняла брови к верху узенького лба.

— Пил с Клавдюша отин путилька шампань.

— Ишь, скаред! Ну мы с Машей его подкуем. Ты это, Марья Ивановна, памятуй себе паче всего: вина — сама пить хоть и не пей, а спрашивать вели походя… Это у нас — в первый номер.

У Рюлиной вашей, сказывают, хороших гостей вином даром поят, хоть облейся, — так зато Адель-ка с них снимает тысячи. А мы женщины скромные, до тысячи и считать не умеем, — ну, а за винцо нам заплати!..

Она вывела Машу в небольшой, очень небогатый и изрядно закопченный залец, в котором на стене красовались картины, изображавшие — одна жертвоприношение Авраама, другая — Вирсавию в купальне: рыночные произведения ученической васильеостровской кисти, вероятно, когда-нибудь застрявшие при квартире за долг.

Под аляповатой Вирсавией, на диване, восседала не менее аляповатая девица в китайском пеньюаре и с папиросой в зубах. Навстречу Маше она испустила притворно-радостный визг:

— А вот, Семен Кузьмич, и моя подруга!.. Здравствуй, душка, ангел, небожительница!

Марье Ивановне пришлось наивнейше облобызаться с особою, которую она, хоть присягнуть, — видела впервые в жизни. Евгения Алексеевна сидела тут же.