12 шедевров эротики

Принимать нормальную пищу она почти вовсе перестала. Когда она успевала спать, — все тому удивлялись. Женщин своих Буластиха расценивала дорого, в многих десятках, а то и в сотнях рублей, и, обыкновенно, держала цены крепко. Но Люцию, в спехе выколотить из нее капитал до последнего дна, почтенная промышленница пустила, что называется, на дешевку — алчную и беспощадную, создающую вокруг товара жадный и дикий толкучий рынок.

— Того недостает, чтобы на Невский гулять выгоняла! — шептались втихомолку запуганные рабыни, с тайным ужасом следя, как на глазах их убивали медленно, но откровенно и наверняка, больного, отравленного человека.

А Буластиха равнодушно запирала в шкатулку свои убийственные двадца типятирублевки… Бывало не редко, что число их достигало десяти в сутки…

Все знали, что Люция обречена на смерть, и никто не смел заговорить с ней о том. Понимала ли она сама свое положение, — кто ее знает. Бессонница, пьянство и утомление сделали ее будто полоумной. Если она не «работала», то — спать не спала, но дремала, ходя, сидя, стоя, лежа, поминутно забываясь в коротких беспокойных грезах — часто даже до того, что вдруг храпела и свистала носом среди обращенного к ней разговора… И так же внезапно просыпалась и долго потом не могла прийти в себя от сонной одури, хлопая глазами, как идиотка, трудно соображая, где она, почему, зачем.

Коньяк и водка поднимали ее, встряхивали, но иногда, хватив стакан-другой на бесконечно запасенные «старые дрожжи», Люция сразу ошалевала, впадала в бешенство и скандалила, — буйно, дико, грязно и непроизвольно: точно не сама бушевала, но кто-то другой, чужой, сидящий в ней, злорадный, бесовский, ужасный.

Тогда Люцию вязали и потом били — жестоко и долго, по всем мякотям тела, мокрыми жгутами, чулками с песком, резиною. Она выла, пока не засыпала, а часов пять-шесть спустя — проснувшись, едва живая, вся разбитая, — наскоро опохмелялась полбутылкой водки и, воскресшая, как ни в чем не бывало, опять шла на «работу» — пьянствовать и отдаваться…

Опытная Федосья Гавриловна смотрела на разрушение Люции с большой тревогой.

— Увидите, Прасковья Семеновна, — убеждала она хозяйку, — устроит вам Люська уголовщину в доме.

— Каркай, ворона!

— Не обопьется, так удавится, а то с ума сойдет, квартиру подожжет… Чертиков-то она уже ловила на прошлой масляной. Либесвортишка еле отходил.

— Здорова корова! Еще на три белых горячки хватит.

— Да ведь это — как вино позволит, а оно — на этот счет самое капризное.