12 шедевров эротики

С тихим возгласом Анна Игнатьевна прижала к своей груди обожаемую рыжую головку…

Совещание присяжных длилось недолго. Они вынесли оправдательный вердикт.

Оправданным была устроена шумная овация. Растроганная публика провожала их до дверцы автомобиля.

Когда мотор Тишинского с сидевшими в нем женщинами отъехал под ликующие клики толпы, Клео упала на грудь своего молодого мужа.

— Я счастлива! О, как я счастлива, Миша, — лепетала она, прижимаясь к нему, — мы начнем теперь сызнова хорошую новую жизнь. Не правда ли, мама? Все прошлое миновало, как гадкий позорный сон.

— Да, мой Котенок, мы идем к другой жизни, к новым и светлым радостям, — отозвался вместо Анны Игнатьевны на слова жены Тишинский.

А старшая Орлова только молча кивнула головой… В ее сердце уже не было места для новых светлых радостей, к которым звала ее юная дочь… Для нее давно отцвели ароматные цветы счастья… И навеки опустошил сад ее любви далекий, вероломный, но все же по-прежнему милый ее сердцу Макс…

Виктор Маргерит

Моника Лербье

После появления в «Бюллетене законов» подписанного 1-го января президентом Республики декрета, исключающего Виктора Маргерита из списков ордена Почетного Легиона, он направил в Большую канцелярию ордена следующее письмо.

"

"«3 января 1923 года.

Господам членам Совета Ордена Почетного Легиона.

Милостивые государи!

Благодарю вас за честь, которую, по авторитетному суждению Анатоля Франса, делает мне направленное против меня обвинение. Итак, отныне все писатели — кавалеры ордена — должны подчиняться силе оружия и дисциплине. Они будут знать теперь, какие последствия влечет за собою свобода мысли — мертвой, если она лишена права высказываться полностью в пределах и под покровительством закона.

Напрасно под угодливые аплодисменты немногих и при негодовании общественного мнения (о том свидетельствуют отзывы, получаемые мною со всех сторон) воскрешаете вы литературную цензуру.

Когда бы над миром нависла война, с ее железными законами, мера эта могла быть оправдана требованиями национальной дисциплины. Но она неприемлема в мирное время, и в ней, несомненно, отразится все профессиональное соперничество… Принимая ее, во главе с известным своим послушанием генералом, вы оказались лишь политическими судьями… И пристрастными! Ибо многие из вас, осудивших меня, не читали моих произведений.

Ваши поиски предлогов к моему обвинению свелись только к одному: несколько сцен в романе — слишком реалистических — показались вашему Командору оскорбляющими общественную нравственность. Не искусство, по вашим словам, руководило мною в их создании, а иные цели — цели наживы, и они вам кажутся доказанными шумной рекламой.