Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Нельзя ли то письмо Ване не передавать?

Нет, вы меня не перебивайте. А то собьюсь. Я вот своим старшим о нашем горе ничего не писала; все, пишу, в порядке, всем довольна…

– А у вас еще старшие есть?"

"– А как же? Что ж я, только охламонов нарожала? Два сына и две дочери есть еще. Все в разных городах, все живут хорошо. Ну, те при отце воспитывались. А эти – послевоенные. Этих я, видать, упустила. Вот за то сама и казниться должна. Моя беда, мой и ответ. Так вот что я вам скажу: Ваня в войну родился, как только муж на фронт ушел, рос он, как я говори­ла, слабеньким. И этот ему новый удар совсем ни к чему.

Нака­зать, раз заслужил, – наказывайте. Тут я слова не скажу. Горе оно и есть горе. Но ведь и пожалеть человека нужно. А каково ему второй удар, да еще в тюрьме, принимать? Честно скажите, сможете то письмо не допустить или не сможете?

– Не получит он письма, – твердо сказал Грошев. – А по­мощи вам никакой не нужно, Любовь Петровна? Вы ведь за советом пришли…

– Чем вы поможете? Горе мое разделить вы не сможете, да я его и не дам делить – сама вынесу. Об деньгах не беспоко­юсь – заработаю. А совет вот какой мне нужен, законов ведь я не знаю.

Как-то так жизнь прожила, что законы эти мне вроде бы и не к чему были… Вот отдала она мне внучку, а она вся в Ваню – тихонькая, ласковая, – и вдруг она опять решит возвернуть? Это ж и мне, и Ване, и внучке снова сердце рвать. Нет, вы сейчас мне не отвечайте. Вы подумайте. Я к вам на той неделе приду. Я во вторую смену договорилась. Сменщица, я с ней лет тридцать проработала, в первую пока походит. А потом и в садик девочку устрою. Обещали. Вот утречком я и зайду. Вы мне тогда и обскажите. А то мне все враз и не обдумать, и не запомнить.

Пока Любовь Петровна говорила, Николай думал о Хромо­ве, о деле и чуть было не спросил: «А что, если Ивана выпус­тят? Он с нового горя беды не наделает?» Но не спросил. Нель­зя давать необоснованную надежду, нельзя рвать больные сердца.

Хромова поднялась неожиданно легко, молодо, степенно по­прощалась и, как занятой человек, сообщила:

– Пойду на своих характеристики добывать – добрые лю­ди посоветовали. Может, и поможет… Только по моей натуре эти характеристики ни к чему. Натворил – получай, а потом думай.

Она ушла, маленькая, сутуловатая, но не сломленная, а как бы обретшая второе дыхание.

Вероятно, вот потому и выиграна минувшая война, что миллионы таких людей в горе нашли подспудные силы и вынесли невыносимое.

Ах, Любовь Петровна, Любовь Петровна, горе ты мате­ринское! Обо всем мы думаем, когда что-нибудь затеваем, а вот о матерях…

Грошев встал, подошел к окну и долго вспоминал свою мать – полную, страдающую одышкой, а все равно вечно заня­тую и деятельную… На них, на матерях, видно, и держится бе­лый свет, да не все это понимают. И то чаще через чужое горе.