Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Тоже красивые. «Волво» разные, «мерседесы». Другие времена, другие понятия о красоте, а вернее о нужности тех или иных вещей. Оказывается, нужно то, что удобно. Не опасное ли заблуждение? А если примерить это на людей? Нужны те, кто удобны? А они ведь действительно нужны. Ну, не всем, так многим. Хорошо — некоторым.

Ах, Крымов, не гордись, что ты не такой уж удобный. Тебя ведь тоже можно подвинуть. Может быть трудно это сделать, и далеко не подвинешь. Но немного, чуть-чуть — бывало?

Бывало. Но до низости не доходило, до подлости — тоже, до фальсификации — никогда.

Из открытых окон бельэтажа, выходивших на подъезд, сладковатый голос пел старое танго: «Мне бесконечно жаль твоих несбывшихся мечтаний, и только боль воспоминаний гнетет меня». И слегка заглушая звуки песни, немолодой мужской голос выкликивал:

— Дунька… барабанные палочки… туда-сюда… лебеди…

Подумать только — еще кто-то на белом свете играет в лото.

— Топорики… сикось-накось… отличники…

Крымов вошел в подъезд…

Он оказался в квартире, из окон которой как раз и звучала мелодия старого танго.

Антон Михайлович Звягинцев, смущенно улыбаясь, убирал в мешочек бочоночки лото, приговаривая:

— Иногда с Анютой играем вечерком. Стариковские забавы. — И чуть понизив голос. — Она ужасно расстраивается, когда проигрывает."

"Комната была чистой, уютной и на редкость старомодной — большой абажур над столом, диван с валиками, плетеное кресло у окна. А широкий раструб граммофона с надписью: «Братья Киссельман» и вовсе уводил к началу века. Да над тахтой еще была полочка — хотите верьте, хотите — нет — со слониками.

Должно быть и герань где-то тулилась на подоконнике, заклейменная когда-то, как символ мещанства. А почему? Цветок красивый, сильный, неприхотливый. Говорят, что моль его не любит. Выходит, польза от него. Да и слоники, валики, пуфики, салфеточки — велик ли грех?

Пластинка кончилась.

— А звук какой! — с гордостью произнес Звягинцев.

— Чудесный! — отозвался, улыбаясь, Крымов.

— А я ведь коллекционер, — рассказывал Антон Михайлович. — Филофонист. Собираю пластинки. Начало века, двадцатые и тридцатые годы.

Узкая специализация, так сказать. И пока Анюта будет на стол накрывать…

— Спасибо, я уже ужинал.

— Ну хоть чашечку чая. Я вам пока что-нибудь заведу. Ладно?

Он хотел продемонстрировать что-то из своей коллекции, и отказать ему Крымов в этом не мог:

— Конечно, с удовольствием послушаю.

Он видел, как Антон Михайлович с любовью, нежно перебирал пластинки.

В комнату вошла хозяйка — Анна Николаевна, Анюта, как называл ее Антон Михайлович. В руках у нее были тарелки, чайник.