Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

— Знаешь, Леша, мы, женщины, хотя и носим мундиры, все равно остаемся теми, кем сделала нас природа. Простыми бабами. Возможно, потому мы чуточку жалостливей, мягче даже к тем, кого закон называет преступником. Я вот читала его предсмертную записку. То, что она написана его рукой, не вызывает сомнения. Но вот что интересно. В записи всего три слова: «Будьте все прокляты!» Что скрыто за этой фразой? Ведь это вопль отчаяния. Ожидание чего-то ужасного, возможно, даже смерти. Но почему? Какова причина? У Остаповича язва желудка. Находясь на учете в онкологическом диспансере, бывая там и слушая разговоры о неминуемых раковых последствиях, он мог упасть духом, потерять веру в свое выздоровление.

Ведь на его жизненном балансе длинный перечень нелегких лет, преклонный возраст. Если не так, то... Этот предсмертный крик мог прозвучать и в наш адрес. Как же, особо опасный рецидивист, из шестидесяти двух лет половину провел в колониях. Мог ли он питать симпатии к административным органам? Конечно, нет. А если послание адресовано не нам. Тогда остаются те, с кем он делил вынужденные лишения, отбывая наказание, и кто толкал его на различные дела и делишки. Сейчас, на старческой грани, увидев финал своей неудавшейся жизни, Остапович понял: лучшая половина лет прошла впустую, на холостых оборотах, будто и не было ее. А по чьей вине? Бывших дружков? Полной уверенности нет и в этом варианте. Я выбрала другое: психологическая усталость постаревшего человека, полная внутренняя опустошенность. Зачем существовать в ожидании смерти? Лучше вот так, сразу.

Убежденность и логика были заложены в рассуждениях Фирсовой.

— Александра Степановна, покажи мне записку.

Фирсова раскрыла тонкую синюю папку, аккуратно прошитую толстыми нитками. Между двумя чистыми стандартными листами Алексей увидел небольшой квадратик бумаги, видимо, вырванный из школьной тетради, и на нем вразброс — три слова. Синим карандашом. Специалист в области почерковедения сказал бы об этой записке многое. Буквы были невыписаны, слова разорваны на части. Уже по этому Алексей понял, что Остапович писал в сильном волнении или спешил, очень спешил.

Он вдруг представил, как Верти Угол торопливо пишет эти слова, ставит жирную точку.

Последнюю точку за последними в своей жизни словами. Затем идет на кухню, пригоршней толкает в рот выпотрошенные из блестящей обертки горьковатые таблетки, судорожно пьет из-под крана противно-теплую воду. Затем смотрит в окно, на желтеющий листовник акаций. И лишь почувствовав липучую усталость век, щелкает черным переключателем газовой плиты, подрагивающими ноздрями ловит острый запах газа и уходит в комнату. Чтобы прилечь на диван — свое последнее осознанное земное пристанище. Может, все так и было...