Берлинский синдром

— А что было в другой руке?

Наклонившись, он поднимает другой пакет и передает ей.

Для своего размера он тяжелый, и на ощупь кажется, что в нем лежит граната. Странная ассоциация, потому что она никогда не видела гранату, не говоря уже о том, чтобы держать ее в руках, но именно это сравнение приходит ей на ум, и на мгновение возникает желание, чтобы он вручил ей именно гранату: выход для них обоих. Согласилась бы она? Но когда она открывает пакет, то находит в нем жестяную банку с медом из эвкрифии и понимает, что даже если она швырнет ее в окно, то самое большое, чего она достигнет, — это разбитое стекло и липкое месиво на асфальте во дворе.

"

"— Где ты его нашел? — Она вертит банку в руках. Красножелтые буквы на этикетке так хорошо знакомы ей. Она помнит этот мед с детских завтраков: его вкус нельзя спутать ни с каким другим. — Его же делают только в Тасмании.

Он пожимает плечами:

— Нашел место, где можно заказать его. Разрешишь мне тоже попробовать?

У нее возникает ощущение, будто ее настигло детство, и она не знает, к чему может привести это пересечение временных линий. Энди возвращается из кухни с чайной ложкой и, поддев крышку, открывает ее.

Расплывается знакомый запах; она берет у него ложку и погружает ее в мед По консистенции он что-то среднее между кремом и маслом. Его надо намазывать, а не капать, и, когда она слизывает мед с ложки, она переносится далеко и на много лет назад.

— Восхитительно, — говорит он, облизывая губы. — Никогда не пробовал ничего подобного.

— Он такой необычный, он… — Она подыскивает нужное слово, но он обрывает ее, прижимаясь губами к ее губам.

Она должна отстраниться, она понимает, что должна.

Ей кажется, что вернулся тот Энди, которого она встретила в первый раз, и что дверь не заперта. Как в ту самую первую ночь, когда все пошло так ужасно неправильно.

— Я не могу.

Она отталкивает его, желая лишь снова притянуть к себе. Вместо этого она направляет свои слова на чайную ложку, которую держит в руке.

— Не можешь что? Что ты имеешь в виду?

— Не могу все… Это неправильно, я не должна находиться здесь.

— А где же ты должна находиться? — Он ставит банку на стол и с умоляющим взглядом берет Клэр за обе руки.

 — Клэр, это же я. И всегда был я.

И потому, что она хочет верить ему, она целует его в ответ. Потому, что, если она даст ему все, чего он хочет, он, возможно, освободит ее. Или потому, что поцелуй поможет ей перестать чувствовать себя так ужасно, будто она вот-вот расплачется. Через несколько минут они уже сидят на диване, и его руки ласкают ее под одеждой. И она уговаривает себя остановиться, потому что поступает неправильно. Она не может заниматься сексом с мужчиной, который держит ее в заточении.