Берлинский синдром

Клэр представляет себе, что Энди пишет в своих электронных письмах, выдавая себя за нее, и пытается придумать, как можно украсть их, сказать ему, что включить в них, и использовать эти письма, чтобы предупредить кого-нибудь о своей ситуации. Но всякий раз, когда она пытается прояснить, в чем именно заключается ее ситуация, мысли путаются, теряясь среди грез наяву.

Она проводит похожие друг на друга дни, жалея, что не понимает, где ошиблась, но в полной уверенности, что сделала бы так же снова: она не может представить себе жизнь без него, жизнь, где ее любимое лакомство — не клубника.

И поэтому она упрекает себя за эти грезы наяву — неотправленные письма и обыгрывание момента ее освобождения, — потому что все это бессмысленно. Он связал все концы так крепко, что до тех пор, пока он не передумает, есть только такая жизнь, и никакой больше.

Но грезы приносят и облегчение. Она позволяет мыслям двигаться в этом направлении, слишком измученная, чтобы вернуть их к здравому смыслу. В том, что он прячет ее, заключается некоторое освобождение, и она не принимает участия в этом мире. Ее разум может свободно витать, не обремененный попытками вставить следующую фотографию в рамку или отыскать наименее банальный снимок.

"

"Некоторые из отметин на бедрах уже зажили, и она проводит пальцами по их серебристому следу. Они напоминают ей капли дождя, стекающие по оконному стеклу и оставляющие за собой следы из них самих. Жаль, что она сделана не из стекла, могла бы легко скользить по поверхностям. Но быть такой хрупкой — все равно что жить с сильным похмельем. Когда нет уверенности, сколько весит та или иная вещь. Пришлось бы жить очень осторожно, чтобы не упасть и не разбиться.

Однако, если она стеклянная, тогда ее шрамы — это паутинка, рисунок на стекле, а не капли дождя. Забытые нити спутывали ее ноги, держа колени у бедер, словно веревочки у марионеток. Но она отбрасывает эту мысль: она устала оттого, что ее разум утаивает от нее правду. Ибо шрамы — это не причудливые метафоры или завуалированные пейзажи, они вообще ни на что не похожи.

— Ложись на кровать.

Ему нравится, что ее слова звучат резко и властно. Будто она очистила себя от всех эмоций, свалив их в кучу на дальней полке в шкафу, и она роется в этой куче, когда ей требуется что-то особенное.

Эмоции на все случаи жизни.

Он лежит на спине и ждет. Она делает глоток вина, ставит бокал на тумбочку, и он ловит ее за руку и притягивает к себе. Она целует его с открытыми глазами. Они вглядываются друг в друга, находясь слишком близко, чтобы что-то разглядеть. Она закидывает одну ногу ему на живот — у нее на губах вкус красного вина, — и когда она отстраняется, он чувствует, как между ними врывается прохладный воздух.