(Без)условная любовь

И Андрей… Он меня поддерживал, когда я боялась контакты взять, позвонить, встречу назначить… А сегодня… Все не так пошло. И он не виноват, наверное, но я… Не могу с ним говорить сейчас. Чувствую себя так, будто меня предали. И он, и она…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Снова в горле ком встал.

— Тихо, девочка моя, тихо, — Марина это тонко уловила, обняла, снова гладить начала. Катины слезы ей своими душевными отзывались. Как же Самойловой жалко было этих детей. Катю, Сережу, других, материнской любви лишенных.

Всех обняла бы, будь такая возможность. Но ей хотя бы с этими разобраться для начала. А что тут, что там все не так-то гладко… — Не злись на них. Ни на Лену, ни на Андрея. Лена просто не понимает, что со своей жизнью творит. Она больной человек, с этим придется смириться. А Андрей… Ты завтра ему позвонишь утром, когда выспишься хорошенько, переживания поутихнут, и поймешь, что все это простительно и никакого предательства не было… Мы же не знаем, что его задержало, правда? Пятница ведь, вечер, город стоит весь, всякое быть могло…

— Но он обещал же… И мне так надо было, чтобы он именно сегодня был рядом…

— Обещал, но он же не впервые обещал, и каждый раз обещания сдерживал, а сегодня… так бывает, детка.

Не все от нас зависит, иногда судьба вмешивается, или рок злой, случайность. Как хочешь называй. Но не проецируй на него то, что к матери испытываешь. Ты ведь на нее злишься…

Катя кивнула. И злилась, и обижена была, и ранена… В детстве поведение Лены на нее такого влияния не имело, как сейчас. Тогда все на глазах происходило — все ее промахи, вся ее безалаберность, безразличие.

Когда в них живешь, перестаешь сомневаться в том, а может моя мама не так уж и плоха? А тут… захотелось поверить в чудо, которое не произошло.

— Ты просто скучать по нему будешь, вот и ищешь повод, как бы боль от предстоящей разлуки притупить. А если злиться будешь — это все чувства затмит.

Катя глянула на Марину мельком, а потом снова расплакалась. Но теперь уже по новому поводу — и тут старшая Самойлова тоже в яблочко попала. Ее до оцепенения пугала предстоящая разлука и даже выпускной, служивший будто последней баррикадой между временем, когда они еще вместе и уже на расстоянии десятка тысяч километров.

— Я люблю его, очень, — слезы хлюпали в чашку с какао, разбавляя его вкус солью, а у Марины снова сердце рвалось. Дети-дети… За что ж вам такие сложности-то? Вам бы радоваться жизнью и любить, а не страдать и маяться.

— Хочешь остаться? Не ехать никуда?

— Он не разрешает… Говорит, надо ехать, а там видно будет.

— Обещает ждать?

— Обещает, но я боюсь.