(без) Право на ошибку

А потом осторожно поинтересовался, действительно ли у меня нет обручального кольца или это, буквально, «пальцы распухли после родов» и я не могу пока его носить?

Я долго хохотала. Почему-то мне было ужасно смешно. А потом согласилась встретиться.

Выпить кофе.

Вместе прогуляться в сквере.

Сходить все в тот же торговый центр, но уже изображая примерную семью. И я упивалась в тот день ощущением нормальности.

У меня ведь не было «нормальной» семьи, взросления, первой любви, которая платоническая, которая в розовых мечтах и дрожащих пальцах, бабочек в животе и первых поцелуев. Не было нормального брака, нормальной беременности. Нормальных взаимоотношений с мужчинами. И сейчас все казалось очень непривычно, не просто социально приемлемо, а по-взрослому правильно, как должно. И я просто радовалась, что этому нашлось место и в моей жизни.

Нет, я отдавала себе отчет, что Володя, хоть сколько он ни был бы замечательным, не вызывает во мне и части тех эмоций, которые раздирали при мысли о Веринском. Но я также отдавала себе отчет, что все меняется, что все можно выстроить — и пусть даже не с ним, но с другим мужчиной. И я вполне могу получить свое женское счастье, полноценную семью.

Я не делала Володе громких заявлений по поводу собственной неполноценности, но не скрывала ни статуса «разведенки», ни откуда Рада. Остальное он додумывал сам — не идиот. И если уж придет то время, когда мы станем друг другу близки, то спросит подробности.

Но сейчас я сидела перед Веринским и понимала — пройдет еще много времени, прежде чем я действительно смогу жить отдельной жизнью. Отдельной даже в мыслях. О другим мужчиной.

Раньше даже проще было — я его ненавидела, он был где-то далеко. Можно было с легкостью затыкать пасти голодным псам, что выли у меня внутри, затыкать сколько угодно долго. А сейчас, когда мы снова столкнулись, как два метеорита, и разлетелись на осколки, и снова вынуждены были собирать себя заново — в каких-то аспектах быстрее, в каких-то медленней — сейчас было сложнее.

Но мне ли бояться сложностей? После них, зато, жить становится проще.

Именно потому я говорю ему то, что говорю. Что он прощен. Что моя вина тоже есть — пусть мне и сложно это признать.

И что это ничего не даст.

И искренне верю в это. В свои слова и свою правоту. Но меня почему-то отравляет один только факт что на мгновение в его глазах вспыхивает такая боль, что дыхание перехватывает.

Потому я ухожу, бегу практически — так быстро, насколько это вообще возможно.

Осознание, что ему больно, что он страдает, гонит меня прочь. Я понимаю, что он справится, так же, как справилась когда-то я. И справляюсь сейчас. Это Веринский. Мужчина, в которого я влюбилась за его силу. За звериные инстинкты, позволяющие ему выжить любой ценой при любых обстоятельствах.