(без) Право на ошибку

Я рассказывала, как есть про те договора. Про свою работу. Про замещение должности личного помощника. Про смену имени. Про собственное образование, которое позволило мне увидеть странности в финансовой отчетности. Я почти сумела отгородиться от собственных эмоций, от того, что я чувствовала тогда — и сейчас. От боли за последствия.

Почти.

Потому что когда к вопросам приступил второй адвокат Горильского меня начало мутить. Хлесткие, жесткие слова и суждения, к которым я должна была быть готова — но не была. Они будто иссекали мою кожу и заливали туда соляной раствор, а я изворачивалась, как червяк, пытаясь хоть немного защититься, закрыться от этого скальпеля, которым меня препарировали без наркоза.

А потом стало совсем плохо.

— Мой клиент утверждает что вы все это придумали, поскольку были обижены на него из-за того, что он вам отказал.

— Возражаю, — это даже не я. Меня, кажется, всю перекосило. — Личная жизнь свидетельницы не может…

— Может, если ее личное отношение сделало ее предвзятой.

— Продолжайте, — это уже судья, взрослая, крупная женщина с колючим взглядом.

— Он мне не отказывал, — мой голос звучал хрипло. — Он меня даже не интересовал.

— И вы с ним не встречались?

— Нет.

— Серьезно? Значит тот факт, что господин Веринский застал вас в кабинете в однозначно определяемом положении вместе с господином Норильским и уволил по статье, ни о чем вам не говорит?

Меня тряхнуло.

Я ведь даже не знала этого. По статье?

На Мишу я сейчас не смотрела.

И ведь трудовую книжку, в которой тогда была единственная запись, даже не удосужилась забрать — незачем.

Я не испытывала обид по этому поводу. Но воспоминание о том, что именно происходило в кабинете заместителя генерального в тот день, и что происходило дальше вдруг сжало мне горло и я почувствовала горечь, поднимающуюся из желудка.

Сука.

Вот на чем решил сыграть?

Прерывисто вдохнула воздух, чувствуя как спина покрывается холодным потом, а руки начинаются трястись. Опустила голову и судорожно сжала ткань юбки.

— Я…

И дальше ни звука.

— Что, против фактов вам нечего сказать?

— Возражаю! Это давление на свидетельницу! Формулировка слишком расплывчата чтобы быть понятной и…

— Пусть свидетельница ответит.

Ответит?

Да я почти не могла дышать.

Я оплывала, как свечной огарок и готова была уже растечься по полу, потому что пережитое мной в те месяцы одной мощной волной хлынуло в приоткрытую дверь моей души, на хрен снося ее с петель.

— Госпожа Серенина? Вам плохо?

Очень.

В панике я подняла глаза и наткнулась на взгляд Веринского."

"Которым он как-будто обнял меня, оторвал от стены, к которой я оказалась приколочена, и унес прочь из этого гадкого места.