(без) Право на ошибку

Найти пятый угол в четырехугольной комнате.

Но почему же тогда его боль на то мгновение, что я видела, стала вдруг моей? Огненным росчерком пронеслась по внутренностям, оставляя тянущее чувство незаживающей раны?"

"Возвращаюсь в отель, где уже агукает переодетая и наевшаяся малышка и заваливаюсь с ней на постель, отправив помощницу в соседний номер. Тискаю кроху, которая меня начала узнавать и даже неловко улыбаться. Широко открывать глаза на мои простейшие действия и прибаутки, на то, как я дую на ее пальчики, как щекочу животик. Она немного отстает в развитии, не может всего того, что положено детям в ее возрасте, но я знаю, это все наживное, что она у меня умница и красавица.

«Как и мать», — так всегда говорит Дима при встрече. И я в очередной раз радуюсь, что перестала тянуть к ноге с помощью веревки, привязанной к его шее.

Он уже несколько раз с Инессой были у меня в гостях и, судя по их взглядам, всерьез озадачились созданием собственного наследника.

И если я за кого и рада, так это за Серенина.

Я же ловлю фантастический кайф, бесконечно нюхаю теплую макушку на которой наконец-то появились темные вихры, поглаживаю крохотные пальчики и пухлые плечики, обнимаю теплое тельце и счастлива от малейшего ее продвижения вперед.

Я знаю, что ни на что не променяю эти ощущения.

И благодарна Веринскому, что он помог мне в том, что для меня на самом деле сейчас определяющее.

Еще и потому я иду спустя два дня в суд.

Унылая, блеклая, холодная комната, которую хотя бы на это заседание удалось закрыть от любопытствующих. Но все равно людей очень много. И я вдруг понимаю, что сейчас, при них, мне придется рассказывать о том, о чем я не рассказывала практически никому.

Я вижу знакомые лица — Егор Константинович, корпоративные юристы — но выдыхаю только тогда, когда ко мне подходит Веринский. Подходит и на секунду, каким-то порывом, берет мою руку и крепко сжимает.

А я не выдергиваю ее.

Время до того момента, как меня вызывают в качестве свидетеля сжимается в пружину. Я почти ничего не слышу и не соображаю от волнения, хотя мы уже не раз проговаривали все с юристами, репетировали вопросы и ответы, они мне рассказывали, что именно могут начать расспрашивать адвокаты Горильского. И все равно мне страшно — что-то чуть ли не генетическое, на уровне подкорки. Страх попасть в систему. Что-то наше русское, сделавшее поговорку «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» общепринятой.

Я почти не смотрю на скамью подсудимых. Отметила, что Артем выглядит блеклой копией себя, и отвернулась. Он же прожег меня взглядом. И продолжал — я чувствовала этот взгляд и сжималась еще больше.

И пошла, когда меня вызвали, на деревянных ногах.

Мне удалось сосредоточиться на вопросах адвоката и судьи не с первого раза.