(без) Право на ошибку

С появлением Рады — да и меня — в ее жизни она распрямилась как-то, начала следить за собой, в глазах блеск появился. Я в очередной раз убедилась, насколько важно человеку чувствовать себя нужным, особенно в таком возрасте. И мысленно дала пинков ее детям, которые строили из себя независимых, и даже не пытались матери предложить переехать поближе к ним.

Но никогда не лезла в это дело.

Мне ли? Я о своей матери старалась не вспоминать. Как и она обо мне — не звонила больше трех лет. Если не ошибаюсь, ее бросил очередной ухажер, и довольно давно, и уж нашла она кого-то…

Не мое дело. Посылала на Новый год и день рождения довольно внушительные суммы, и все."

"Ее я простить так и не смогла. С моей-то любовью к анализу…Я еще давно поняла, что она знала, что происходит по ночам. Не могла не знать — квартира была крохотной.

И молчала, боясь потерять сожителя.

Мне даже не нужно было ее раскаяние. Такое со своим ребенком — с любым человеком! — делать нельзя. И точка.

Не все должно быть прощенным.

И боли по этому поводу не чувствовала. Радовалась только, что не случилось ничего страшного. В том возрасте я ведь могла и руки на себя наложить.

Я уткнулась в теплую макушку своей Радости.

С ней не будет ничего подобного. Вообще ничего плохого не будет. Я даже, став мнительной, подстраховалась и официально назначила опекунами Диму и Инессу, случись со мной что. Они не противились. Понимали как никто мое состояние. Несмотря на то, что жена моего бывшего мужа не была моей подругой, знала она, думаю, о моей жизни почти все. От Димы. Не высказывала жалости, за что я ей была благодарна. Но всегда молчаливо поддерживала.

Я покачивала дочку в вертикальном положении — она могла надолго так замереть, прижатая спинкой к моей груди и рассматривая окружающее пространство — и вздрогнула, потому что телефон снова тренькнул.

«Я внизу».

С недоумением посмотрела на часы. До отъезда еще минут сорок.

Хм.

И тут же сказала, не давая себе время передумать:

— Тамара, заканчивайте тут спокойно, пришлю за чемоданами кого-нибудь через пол часа.

Уложила Раду в коляску, к которой уже была прикреплена сумка с ее вещами, взяла наши документы, шубу и спустилась на лифте в лобби.

Веринский не сразу меня заметил.

Поднял голову от каких-то бумаг только тогда, когда Рада возмущенно заорала, не желая лежать во время бодрствования.

Тут же вскочил и помог разместить все наше барахло за столиком.

Я попросила кофе — никогда не лишний — и уселась с замолчавшей малышкой на кресло.

— Я рано, — прервал молчаливую паузу Веринский.

— Я знаю, — кивнула серьезно. — Но мы почти готовы, так что можно и с тобой посидеть. Не против?

— Нет, — голос мужчины охрип и он отвернулся.

Я почувствовала внезапную неловкость, но тут же стряхнула это ощущение.