Забывший имя Луны

– Тогда я еще майонез куплю, – уточнял Боян.

– Майонез – что? – настораживался Кешка, как делал всегда, услышав незнакомое слово.

– Соус, тушить в нем. Французский, – пояснил Боян. – Принесу, увидишь.

– Попробовать, – уточнил Кешка. Слова слишком дорого давались ему, и он не терпел неаккуратного с ними обращения . Зачем, в самом деле, ему СМОТРЕТЬ на соус, который принесет Боян? Что он, интересно, в нем увидит?

* * *Кешка имел представления о долге и благодарности, проистекающие не то из его лесной жизни, не то из характерных для него «забытых воспоминаний».

Как и все, чем он обладал, эти представления отличались значительным своеобразием. Например, он совершенно не испытывал благодарности к Алексу и насельникам каморы за то, что они давали ему кров, пищу и вообще позволяли жить на полном обеспечении, практически ни о чем не заботясь. Кешка, в отличие от остальных насельников, даже никогда не задумывался о причинах, приведших к столь странной ситуации. Но если кто-то из жителей каморы одаривал его какой-нибудь совершенно бесполезной для всех безделушкой или еще более редким в среде насельников добрым словом, мальчик тутже переполнялся к нему горячей признательностью, которая жила где-то в животе в районе кишок, и наружу выражалась бурчанием и нетерпеливым желанием услужить этому человеку.

Едва обжившись, Кешка вспомнил и еще об одном долге, который казался ему в его системе логических связей едва ли не самым значительным за все время пребывания в Городе. Долг разделенной пищи и воды – так называлось это на эзотерическом, тайном языке Леса, которым Кешка владел, сам не подозревая об этом.

Зверь и человек жили в его сознании не одновременно, но закономерно сменяя друг друга, и каждый из них лишь смутно догадывался о существовании соседа.

Рыжую суку он отыскал с трудом, лишь благодаря лесному нечеловечьему нюху и умению ходить по самым явным песьим дорожкам. Она лежала под мерзлым железным навесом, втиснувшись в вонючую щель между двумя деревянными мокрыми ящиками, обитыми железом. Снег под ней пожелтел, и лишь взглянув на нее, Кешка понял, что едва не опоздал.

Он поманил ее, и она, словно узнав его, с трудом поднялась на тощие, почти лишенные шерсти лапы, потянулась дрожащей мордой.

В глубине ее отчаяных, умирающих глаз зажегся какой-то слабый огонек. У Кешки тоже затряслась нижняя губа. Он прикусил ее, вытащил из кармана заранее припасенный кусок вареного мяса, бросил в щель.

– Прости, я не мог раньше, – прошептал он, помня о том, что собаки Города понимают человеческую речь.

Сука снова опустилась на вонючий снег и не жадно, а как-то устало и безнадежно мусолила мясо.