Забывший имя Луны

Тимоти шагнул вперед с зажатой в руке колобашкой неопределенного вида, явно собираясь вырубить Кешку, а Боян вдруг заметался за спинами насельников и заговорил быстро и суетливо, словно рассыпая крупу:

– Не трожьте его, слышьте, не трожьте! Может он, слышьте, взбесился, а? С ума сошел, говорю! Придурок же он, слышьте! Алекс же нас всех… Не трожьте его! Пускай! Может, он еще ничего, оклемается!

– Что же, и шваль эту здесь оставить прикажешь? – брюзгливо поинтересовался Млыга. Тимоти, не двигаясь с места, задумчиво поигрывал колобашкой.

– А пускай, пускай, – увещевающе тараторил Боян.

 – Пускай полежит. По всему ж видать – она и сама до утра сдохнет. Небось дохлятину-то он и сам снесет. А сейчас – пускай, пускай, не тревожьте его только, я Алексу скажу, пускай он решает…

– Пускай, в натуре, Алекс решает, – эхом повторил Валек и со вздохом облегчения опустился на диван, растирая затекшие колени. – Искусает еще. Ходи потом, в натуре, от бешенства лечись.

– Бешенство, между прочим, неизлечимо, – заметил Тимоти, внимательно приглядываясь к скалящемуся в полутьме коридора Кешке. – Абсолютно смертельное заболевание.

* * *Боян, как и обещал, ушел на переговоры, а остальные насельники каморы до самого вечера обходили Кешку так, как будто он был черной дырой, а они звездолетами с не очень исправными двигателями.

Поляк, вернувшийся в камору значительно раньше Бояна, расставил все по своим местам.

– Что это такое? – спросил он у Кешки, заметив его и рыжую суку в коридоре, где псина, сытая и согревшаяся, спала, блаженно раскинув лапы, а Кешка сидел, обхватив руками колени, и охранял ее сон.

– Собака. Моя, – тут же ответил Кешка.

– А покраше-то не нашел себе собаки? – в голосе Поляка не было ничего, кроме насмешки, и Кешка, приготовившийся было к новому раунду сражения, успокоился и даже позволил себе кривовато улыбнуться.

– Не нашел. Эту нашел. Совсем больной. Лечить, кормить – здоровый.

– Ну ладно, это твое дело, какие тебе собаки нравятся, – не стал вдаваться в подробности Поляк. – Но если будет ссать в квартире, вышвырну к чертовой матери. Все понял?

– Все, – Кешка улыбнулся еще раз.

– А что остальные-то чумовые такие?

– Боятся.

– Чего? – удивился Поляк.

 – Собаки что ли твоей? Блох ее?

– Нет, меня, – серьезно ответил Кешка.

– Та-ак, – также серьезно отозвался Поляк, не раздеваясь, зашел в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Кешка мог услышать через любую стену даже самый тихий разговор, но сейчас его не интересовало, о чем говорят насельники. Он смотрел, как судорожно вздымается и опадает бок рыжей суки и с удовлетворением чувствовал, что успел как раз вовремя. Она будет жить.

Рыжая сука и вправду оказалась на удивление живучей.