Забывший имя Луны

Алекс редко объяснял ему что-либо отвлеченное от места и происходящего действия, и поэтому сейчас Кешка слушал особенно внимательно. – И всегда кому-нибудь чего-нибудь не хватает. Или им кажется, что не хватает. И тогда они стараются отобрать у тех, у кого много. Это же и у зверей происходит, ведь так?

– Да. Отбирать – да. Но загрызть – нет.

– Ну, людей много, и они друг с другом особенно не церемонятся. Они вполне могут… ну, пусть не загрызть, но убить другого, чтобы выжить самим. Вот если кто-нибудь хочет убить тебя, что ты сделаешь?

– Убегу, – уверенно ответил Кешка.

– А если бежать некуда или тот, кто хочет тебя убить, закрывает выход? – Алекса явно интересовал ответ.

– А зачем тот хочет меня убить? – схитрил Кешка. – У меня ничего нет. Если есть еда, я могу дать, пусть тот будет есть тоже.

Алекс недовольно поморщился:

– Господи, откуда это у тебя такая блажь, Придурок? Кто это с тобой поделился? Человек человеку – волк, дашь палец – откусит всю руку. Помни об этом все время, иначе пропадешь.

Неожиданно Кешка выпрямился, перестал заглядывать Алексу в глаза и вдруг оказался с ним одного роста.

– Я жил в лесу, я жил в Городе, – твердо сказал он. – Мне давали есть, мне давали пить. И другое. Ты тоже давал. Ты говорил не как есть. Зачем?

Алекс дернул гладковыбритой щекой, скривил на сторону нижнюю губу и явно хотел обругать Кешку, но в последний момент передумал, собрался с мыслями и сказал вразумительно и совершенно спокойно:

– Пока ты грязь подзаборная, с тобой поделятся – так. Даже пожалеют тебя. И еды тебе дадут, и тряпья какого.

Но как только ты в гору пошел, из грязи высунулся, тут-то тебя все и начинают по башке лупить, стремятся обратно загнать. И вот тут уж с тобой делиться никто не захочет, не надейся…

Вслух Кешка ничего не сказал, но откровения Алекса подействовали на него, как плохая погода. Снова захотелось домой, к Другу, в лесную избушку.

Новая жизнь была непонятна и утомительна для нетренированного Кешкиного мозга. Он снова не понимал почти ничего из услышанных разговоров, и снова его память фиксировала целые блоки из фраз, с которыми сам Кешка рассчитывал разобраться позднее.

Новые слова вливались в его голову неостановимым потоком, и, в отличие от предыдущей волны, состав которой он по большей части просто вспоминал, были почти сплошь незнакомыми совершенно.

Речь Кешки, которая во время житья в каморе развивалась на удивление быстро, сейчас, несмотря на обилие новых слов, почти не совершенствовалась. Шел очередной период накопления. Именно в это время в Кешкиной жизни появилась Гуттиэре.