Забывший имя Луны

А теперь он, Аполлон, мальчишку разочаровал…"

"Художник тяжело вздохнул, проводил Кешку взглядом и раскупорил бутылку с пивом, которую приберегал на вечер после работы.

* * *Беда пришла, как всегда, неожиданно. Можно сколько угодно ждать, готовиться и думать, что готов, но все равно – настает момент, и удивление и обида подкатываются к горлу: как же так?! И разом забываются все прежние размышления, выводы и уговоры, и остается только горький осадок потери и очередного разочарования, уносящего кусочек жизни куда-то в таинственную и неизвестно кому подвластную кладовую.

Что делает с этими кусочками скупой и неумолимый хозяин кладовой? Может быть, как мальчик Кай во дворце Снежной Королевы, складывает из них прихотливые и бессмысленные узоры, тщетно пытаясь сложить слово «ВЕЧНОСТЬ»? Как знать…

Дом, в котором помещался сквот со всеми своими потерями, находками, радостями и печалями, городские власти продали очередному Икс-Игрек-Банку, который собирался его отремонтировать и населить лощеными, похожими на целлулоидных пупсов людьми, с тем, чтобы они могли делать из денег еще деньги, а из тех денег еще деньги, и так далее, как писал любимый дядей Петей, классово верный и чуткий поэт Маяковский.

Пришел пожилой участковый и велел к понедельнику сквот освободить. Сильные духом насельники тут же начали собираться и думать о будущем, слабые духом – пить водку, портвейн и вообще все, что подвернется.

Кешка, спокойный и прозрачный, как всегда, шел по сквоту, прощаясь с ним. К его собственному удивлению, новость не огорчила, не испугала и не обрадовала его.

Сквотское бытие, радостное для души и по-детски интересное, все время казалось Кешке слегка нарочитым и каким-то ненастоящим, временным, как осенний проблеск падающих звезд или причудливые облачные фигуры. Прошла пора звездопада, значит, жди холодов. Минула сквотская зима, а влажный воздух уже ощутимо пахнет готовой проснуться землей. И приободрившееся солнце жадно лижет и с хрустом отгрызает от крыш мутные городские сосульки. И не столько на вокруг копошащуюся жизнь, сколько на память лесную ложатся слова Леши Зеленого, отчаяный залом тонких поэтических рук, взлет соболиных, трагических бровей:

– А вокруг как чума – весна.

Если бы кто смотрел на Кешку, то заметил бы, что походка его снова стала лесной, мягкой, летяще-плывущей, а в прозрачных, но уже оформленных мыслью глазах снова пляшет шальной огонек дикой, никаких законов не признающей свободы. Что-то от вырывающегося из-под снега талого ручья есть сейчас в Кешке. Звонкая холодная безудержность и неопределенность.