Забывший имя Луны

Куда направит народившийся ручей бег свой? Вниз, по склону? Или прогрызет, прозвенит, пропоет, протает себе новое русло, в обход упавшего за год бревна или скатившегося камня?

– А вокруг как чума – весна.

Но вроде бы некому на Кешку глядеть. Все заняты своими делами. Вот баба Дуся степенно беседует в уголку с краснодеревщиком Володей. Володя низит лохматую голову, бормочет упрямо:

– Все одно – поеду. Поеду, а там пускай как будет. Может, сама судьба мне шанс в руки отпускает. Сколько я уже их профукал, этот – не пропущу. Хоть что хотите мне говорите…

– Да я и не говорю ничего, – возражает баба Дуся.

 – Как меня зовут, чтоб тебя от судьбы отговаривать? Я тебе другое говорю: ты поперву на работу устройся, деньжонок поднакопи, от алкоголизмы своей подлечись по новым методам, а тогда уж и езжай. Трезвый, красивый, с подарками. Тогда и шанс у тебя совсем другой будет. И видимость. А сейчас что: брючки потертые, лицо помятое, руки по утрам трясутся…Тебе чего надо – чтоб тебя пожалели или чтоб она опереться на тебя могла, оттаять от несчастий своих, в жизнь сызнова поверить?

– Да я…я…я чтоб, – не в силах справиться с волнением и не находя слов, Володя вдруг проникновенно, тихо и неожиданно верно пропел:

– Я ж тэбэ, милая, аж до хатыноньки сам на руках донесу…

Баба Дуся промокнула платочком глаза, но продолжала говорить все также вразумительно, словно наставляла дите малое:

– Вот и думай тогда.

Какая ты ей опора, если ты в любой момент можешь впьянь повалиться, ровно бревно гнилое? Вот и выходит – лечиться тебе надо – это раз. А два – это мастерство свое пробудить от спячки.

– Да может, уж и нет ничего… – покачал головой Володя.

– Как это нет! – рассердилась баба Дуся. – Этак-то всего легче судить! Так, мол, и так, и взять-то с меня нечего… Ты что – дед старый или больной какой, безногий-безрукий? А сила-то мастера она никуда не девается, прячется только, сворачивается, как змея на зимовку в колоду старую. Тут-то ее и пробудить надобно…

– А как пробудить-то? – жалобно спросил Володя.

– А работой, миленький, как же еще? Работы-то ты, я чай, не боишься?

– Не боюсь! Заради такой светлой цели я ничего, баб Дуся, не испугаюсь!

– Вот, вот, – старушка погладила теплое и крепкое володино плечо.

 – Ты уж заради ее постарайся. Глядишь, и себя заодно вытянешь. Ты ведь мужик видный, работящий, нутром добрый – обидно глядеть, как ни за что ни про что в гроб себя ентой водкой гонишь…"

"В маленькой комнатке без окна, которую нелюдимый Маневич приспособил себе под мастерскую, художник, упрямо отворачиваясь, собирал в картонную коробку инструменты и заготовки, а над ним возвышался нетрезвый и решительный Аполлон.