Забывший имя Луны

Во мне отсутствовала утонченность. Во всех смыслах.

«Он ее поматросит и бросит», – всегда произносилось в утвердительном тоне.

* * *Никто не знал, что на самом деле все было – наоборот.

– Не надо, Белка, знаешь, не надо больше… Пожалуйста…

– Почему? Тебе неприятно?

– Да нет же, нет! Просто… мне очень трудно… понимаешь? Сдерживать себя, когда ты… когда ты такая ласковая… и красивая…

– Но зачем… зачем сдерживать?! Я… мне очень хорошо с тобой!

– Белка! Глупая! Неужели ты не понимаешь?! Я же… я же – мужчина! А ты… Ты когда-нибудь… Ты когда-нибудь была с кем-то… ну, ты понимаешь…

– Нет, никогда, никогда… Только целовалась, с Ромкой из параллельного класса…

– Ну вот, видишь… Ты уверена, что хочешь… сейчас… со мной?… Я не хочу, чтобы ты потом жалела…

– Нет…кажется, не уверена…

– Вот видишь! Но я же живой… Когда ты ласкаешь меня…Пощади меня, Белка!

Все это было ужасно странно.

И больше всего меня поражала даже не реакция моего собственного организма на ситуацию (хотя и здесь я узнала о себе достаточно много нового и неожиданного – где оно, половое просвещение детей и подростков?! Сдается мне, что, несмотря на обилие порнографических журналов, и сегодня все осталось по-прежнему). Больше всего, как ни странно, тревожил меня, можно сказать, нравственный аспект. Несмотря на свою полную наивность и неосведомленность, я понимала, что Олежке, который, так сказать, взял на себя ответственность, в сложившейся ситуации просто физически тяжелее, чем мне. И вместо того, чтобы помочь ему… Так вот, впервые в своей жизни я сознательно причиняла боль человеку, и не просто какому-то постороннему, безразличному мне, а человеку, которого я любила всеми силами своей новорожденной, в сущности, души! И самое ужасное, что все происходящее доставляло мне какое-то гниловатое, приторно-сладкое удовольствие, похожее на перезревшие, почерневшие с одного бока бананы, которые я просто-таки до визга любила. Вспомнив расплывшуюся, желтовато-белую банановую мякоть, я поняла, что мои ассоциации на самом деле вельми многоплановы, и на фоне всей остальной гаммы чувств меня чуть не затошнило…

Этот осознаваемый, но неразрешимый парадокс сводил меня с ума. Я – чудовище, садистка? Но почему это никак не проявилось раньше? Подобные кульбиты чувств – норма в том вечном спектакле, который люди называют любовью? Но почему я никогда об этом не слышала? «От любви до ненависти – один шаг» «Любовь зла – …» – все известные мне «мудрости» шуршали где-то внизу пыльной, выцветшей мишурой и не годились даже на то, чтобы вытереть об них ноги.

Всяческие «роковые страсти» из классической литературы (где как раз и хватало противоречий) всегда казались мне выморочными исключениями с явным налетом психопатологии.