Чёрный всадник

Астаматий поначалу вырывался, кричал, умолял, а потом замолк и только беззвучно дёргался, когда удар причинял особенно жгучую боль.

Но вот гетман поднял руку. Пахолки сразу же опустили окровавленные палки."

"— Ты что-то хочешь сказать, Астаматий? — Глаза Юрася горели, будто он наслаждался муками своей жертвы.

— Я ни в чем не виновен, — простонал тот вяло.

— А сколько ты присвоил драгоценностей и золота, пока был наказным?.. Где это богатство?

— У меня ничего нет. Всем это известно, гетман…

Юрась хищно усмехнулся:

— Врёшь! — И к пахолкам: — Всыпьте ещё — может, кийки развяжут ему язык!

Вновь посыпались удары. Когда Астаматий потерял сознание, Многогрешный зачерпнул ковшиком ледяной воды и плеснул ему в лицо. Астаматий застонал, открыл затуманенные глаза. Юрась вышел из-за стола, наклонился над ним.

— Ну, теперь сознаёшься?

Астаматий с усилием поднял большую чёрную голову, плюнул прямо в глаза гетману:

— Убийца! Тварь! Тьфу!..

Юрась отшатнулся. Брезгливая гримаса исказила его лицо. Он вытерся ладонью, выпрямился и пнул ногой распростёртое тело.

— Повесить! Немедленно повесить!.. И пускай болтается на перекладине целую неделю, чтобы все видели, как я расправляюсь с предателями и изменниками…

Хмельницкий указал пальцем на полковника Вареницу. Тот вскрикнул и упал на колени.

— Пан гетман! За что, пан гетман?

— Где спрятал украденные драгоценности? Признавайся!

Вареница зарыдал, стал целовать сапоги Юрася.

— Был грех, ясновельможный пан гетман… Был грех! Виноват! Каюсь! Только помилуй!..

— Где спрятал украденное?

— Все покажу! Все!

— Нет, говори сейчас!

— Дома… В погребе, в правом углу, за дверями… Закопано в кринке…

— Закопал… В кринке!.. У-у, собака! — Юрась задохнулся от злости. — Что же говорить про других, когда мои ближайшие помощники — воры, изменники! О, горе мне! Горе!.. Батько, разве у тебя такие были полковники? Богун, Кривонос, Морозенко, Небаба… Рыцари! А эти…

Он вдруг начал бегать по подвалу. Глаза его сверкали безумием, губы подёргивались в гримасах душевной боли и ненависти, кулаки сами собой сжимались — до хруста в суставах пальцев. Пахолки следили за каждым словом и жестом гетмана. Наконец он остановился перед лежащим на полу Вареницей.

— Повесить и этого! Всыпать хорошенько и повесить! Сейчас же!.. И тоже пусть висит неделю в назидание другим!

Пахолки отдубасили Вареницу, потом схватили под руки и, как он ни вырывался, чтобы броситься к ногам гетмана, повели наверх. За ним потащили полуживого, окровавленного Астаматия.

Никто не проронил ни слова. Даже Азем-ага молчал, угрюмо поглядывая немного раскосыми глазами на гетмана.

Только сотник Берендей, казалось, чувствовал себя здесь уютно и в безопасности, на его изрытом оспой лице играла какая-то странная улыбка.