Дикое золото

И постарался напомнить себе, что эта своенравная и манящая таежная красавица всю свою сознательную жизнь прожила на свете без ротмистра Бестужева, а значит, логически рассуждая, проживет без оного и далее. Вот только логику хотелось послать ко всем чертям…

– Ну что? – спросила она неожиданно. – Теперь, после благополучного завершения столь смелого предприятия, можем и на призрака в зимовье поохотиться?

– Вы серьезно?

– Конечно, – сказала Таня, удержав его за рукав, когда он хотел пройти мимо ответвлявшейся к зимовью тропиночки. – Многие говорят, что там тоже обитает призрак, видение лишившего себя жизни от несчастной любви охотника…

Чересчур уж явственный испуг звучал в ее голосе, чересчур уж крепко она держала Бестужева за рукав, чересчур уж театральные нотки в голосе прорезались… Он подозревал, что это неспроста.

И решил: если она замешкается, пропустит его в дверь, следовательно…

И точно! Таня остановилась, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Изо всех сил пытаясь говорить равнодушно, тихо предложила:

– Идите вперед, вы как-никак мужчина, а мне страшно…

Подметив краем глаза не страх, а откровенное, коварное любопытство на ее личике, Бестужев более не сомневался.

Он широкими шагами приблизился к избушке, взошел на низенькое крыльцо, ухватил ручку из круглого, хорошо ошкуренного куска дерева, зажал ее в кулаке, рванул дверь на себя…

В глубине единственной комнаты, отделенной крохотными сенями, снизу вверх, от пола к потолку рванулось что-то белое, колышущееся, просторное, но этот рывок был очень уж неживым, механическим, нестрашным…"

"– Татьяна Константиновна! – громко сказал он, не оборачиваясь.

 – Надеюсь, на этого призрака вы не новую простыню извели, старенькую взяли?

Теперь он прекрасно мог рассмотреть, что простыня была прикреплена верхним краем к тонкой палке, а от нее тянулась бечевка – через крюк в потолке, к двери.

– Вы о чем это? – подчеркнуто равнодушно поинтересовалась Таня. – Представления не имею, что вам в голову пришло…

– У великого драматурга Шекспира есть замечательные строки, – сообщил Бестужев, подергивая дверь вперед-назад и заставляя этим действием «призрака» колыхаться в такт. – О женщины, вам имя – вероломство…

– Ну что же вы тревожите великие тени? – Таня прошла мимо него в избушку.

 – И никакое не вероломство, а всего лишь невинный розыгрыш, пусть даже нынче и не первое апреля…

Она повозилась в глубине, у печки, пошуршала чем-то, чиркнула спичкой. Зажглась высокая, целая свеча в широком латунном поставце, по стенам колыхнулись тени, и пламя успокоилось, вытянулось ровным лепестком.

– Отвяжите бечевку, – распорядилась она. – Это уже неинтересно.

Бестужев распутал узел.