Дом сестер

Она сидела в этом ужасном отеле в приморском городе, который не любила, в той области Англии, к которой не имела никакого отношения и климат которой ненавидела. С утра до вечера ей было нечем заняться. Элис расходовала остаток средств из своего наследства на оплату комнаты и скудное пропитание. У нее ни с кем не было никаких контактов. В своей строгой, непринужденной манере она презирала каждую женщину, которая не участвовала в «борьбе», а в Скарборо не было никого, кто был бы этим увлечен. Она читала горы книг, которые брала в библиотеке. В отеле часто вырубался свет, поэтому Элис на протяжении долгих, темных зимних месяцев сидела при свете свечи, напрягая глаза.

Летом жизнь становилась проще, но она никогда не была богата событиями.

Женщина, которая любила дискуссии, страстный и бескомпромиссный борец, теперь целыми днями проводила в молчании и жила жизнью, ни в малейшей степени не соответствовавшей ее натуре.

Все это продолжалось с января 1918 года, когда Джордж переехал в Стейнтендейл у подножия Норт-Йорк-Мурс, чтобы жить в полном уединении.

Джордж показался в дверях, держа в каждой руке по стаканчику с водой, и протянул их Фрэнсис и Элис.

— Вот. Если захотите, я принесу еще.

Обе женщины с удовольствием утолили жажду.

— В такую погоду здесь замечательно, — сказала Фрэнсис, глядя на море. Отсюда, сверху, оно казалось мирным и гладким, но она знала, что его волны с силой бьются о крутой берег. — Каждый раз, когда бываю здесь, я вспоминаю наши каникулы в Скарборо. Ты помнишь?

— Да, — ответил Джордж, но в его голосе не было ни радости, ни тоски. Его здоровье с военного лета 1916 года улучшилось лишь в одном — теперь он опять был в состоянии вести беседы.

Правда, его речь была односложной, и он никогда не был инициатором разговора, но отвечал, если его о чем-то спрашивали, и не погружался больше в безбрежное молчание, которым раньше разрушал любую попытку сблизиться с ним.

Однако его безразличие никуда не делось. Тот панцирь, который защищал его от внешнего мира, дал трещины, но не разбился. Единственное существо, пробуждавшее в Джордже настоящие чувства, была старая собака Молли. Тот, кто видел, как он ее гладил и тихо с ней говорил, отмечал вновь вернувшуюся к нему жизненную силу, некогда свойственную этому молодому человеку.

Ведь он все еще оставался молодым человеком — ему не было еще и тридцати.

— Отцу, кажется, наконец стало получше, — продолжала Фрэнсис, — он обрел внутреннее равновесие. Теплая погода идет ему на пользу.

— Я рад это слышать, — сказал Джордж вежливо. — Хочешь еще воды?

— Спасибо, пока нет. — Она видела, что взгляд брата остановился на ее сильно загоревших, потрескавшихся руках, и чуть покраснела. — У меня были более ухоженные руки, я знаю.