Дурман

— Она сумасшедшая? — с долей заинтересованности спросила Софья Игнатьевна. — Помню, знавала я такую особу. Носа из дома не казала, ей продукты социальный работник приносил. А когда умерла, к ней в квартиру вошли и нашли там мумию кошки. Сдохла, бедняжка, за шифоньером, и там же и усохла.

Света замерла с ложкой в руке, потом на свекровь посмотрела, которая как ни в чем не бывало наслаждалась тостом с джемом.

— Фу, — сказала Света, а Алексей рассмеялся. Но все-таки решил мать пожурить.

— Здесь же ребенок, мам. — Кофе одним большим глотком допил, и тогда уже из-за стола поднялся, передал ребенка жене.

 — Мне пора. Мама, я тебя вечером увижу? — спросил он лишь с легким намеком на насмешку. — Решила пожить у нас?

— У меня вечером спектакль. Буду очень польщена, если ты придешь. Ты даже на премьере не был, Алеша! — Тон поистине обвиняющий.

Но Алексею было чем ответить.

— Помнится, я как раз на Кипр в тот вечер вылетел. Если мне память не изменяет, конечно. — Поцеловал сына и жену, а когда подошел к матери и наклонился к ней, собираясь прижаться к ее щеке в крепком сыновьем поцелуе, добавил: — А она мне не изменяет.

Так что, у меня справка о непосещении от родителя.

— Как всегда, — недовольно заметила Софья Игнатьевна, неспешно помешивая кофе серебряной ложечкой. — На него у тебя время есть…

— Я обязательно приду, мама, обещаю. Но не сегодня.

— Папа!

Он обернулся на возглас сына, улыбнулся ему и из комнаты вышел. Убрал с лица улыбку и посмотрел на часы. Половина десятого. Это рано или уже не очень?

В доме Павловых завтраки проходили не столь официально. Никто не накрывал стол в столовой, и там не собирался, потому что столовой не было.

Да и времени у домочадцев по утрам зачастую не находилось. Первым поднимался Николай Иванович, торопливо варил себе кофе и резал бутерброды, собираясь на дежурство, в процессе появлялась Наталья Викторовна, пытавшаяся заставить мужа взять с собой на работу хоть немного домашней еды, а не питаться в больничной столовой когда придется. А проводив мужа до дверей, шла будить сына, который безудержно зевая и ворча на всех и вся, что встречались ему на пути в ванную комнату, тоже начинал собираться на работу или по своим, только ему ведомым, делам. Делать это тихо Гоша не умел, и если кому-то не повезло встать с ним в одно время, все равно просыпались, потому что терпеть шум, который он производил, было невозможно."

"Вот и сегодня Ира проснулась оттого, что за стенкой что-то с грохотом упало. Она открыла глаза, некоторое время бездумно смотрела на потолок, а когда неясный грохот повторился, вздохнула и стукнула кулаком по постели.

— Гоша, ты можешь шуметь потише?!

Дверь ее спальни без промедления открылась и показалась вихрастая голова брата.