Ермак

От Зорихи и с дороги от твоего хутора. Казачата предупредили. Успели улицы перекрыть телегами, кольями. Даже щиты собрать успели. – Мария тяжело вздохнула. – Из наших станичных никто не погиб. Пятеро казаков да три казачки ранены. Из других станиц делегатов трое убито да трое ранено. Отбились, слава богу!

Марфа-Мария размашисто перекрестилась и продолжила:

– Убитые, правда, не при нападении на станицу, а когда на лодке остров Разбойничий проверяли. Туда Лесков пошёл, а с ним трое ольгинцев, привычных по островам да плавням шариться. Михаила тяжело раненным нашли, не дорезали его, а ольгинцев всех побили.

Как-то умудрились варнаки их и Михайло в ножи взять. Василий Карпов успел на берег выйти, там и умер. Как с такой раной шёл, до сих пор понять не могу. Ему сердце должны были пополам развалить.

Мария грустно вздохнула и перекрестилась.

– А у нас теперь не станица, а лазарет в осаде. Цесаревич из лучшей гостевой комнаты в трактире ни разу, как туда его завели, не выходил. Засел там с господами офицерами. У Сычёва губернатор, адмирал да штабс-ротмистр раненые лежат. Все тяжёлые, но жить будут. Доктор Рамбах так сказал.

Третий генерал по станице носится, как наскипидаренный. Всех в бараний рог скрутить или на каторгу отправить обещает. Вокруг станицы патрули из казаков. Улицы заставами да телегами перекрыты. Жуть! Не только я, старики такой суматохи припомнить не могут.

– Где хунхузы? – просипел я.

– Ушли варнаки. Кого не постреляли, те ушли. За реку ушли.

Мария положила руку мне на лоб, прислушалась к чему-то.

– Всё! Хватит разговаривать. Из твоих только Антип тяжело ранен, но оклемается. Ему доктор из свиты государя наследника операцию сделал.

Кольке Подшивалову плечо пуля по касательной задела. Вовке Лескову щепой лоб разодрало. Ромке кончик уха отстрелили. Будет теперь Одноухим Лисом. Женька Савин упал на палубе неудачно и ногу подвернул. И всё. Все остальные целые. Давай спать!

Марфа-Мария склонилась надо мной, и через мгновение я утонул в её черных глазах, проваливаясь в забытьё.

В следующий раз очнулся, когда в комнате уже хозяйничал сумрак. Оглядел уже внимательным образом комнату. В ней я не был в первое посещение Марии больше двух лет назад. Повернув голову направо и налево, увидел, что широкая койка, на которой я лежу, в комнате одна.

Есть ещё пара тумбочек по бокам от кровати, большой стол, шкаф и множество полок, на которых громоздились какие-то склянки. На натянутых вдоль стен веревках под потолком сушились пучки различных трав, приятный и несколько одуряющий запах которых стоял в комнате.

«Видимо, у Марфы-Марии это и приёмная, и лаборатория, и койко-место для больных, – подумал я. – Меня в прошлый раз здесь на кровать не уложила, на лавку в передней комнате тулуп кинула».