Загадка для благородной девицы

– Я понимаю. – Я с готовностью кивнула и полезла в ридикюль.

Внутри лежала специально приготовленная для этого мамина брошка – русские называют это «взятка». Я отлично понимала, что за все в этом мире нужно платить, но больших денег у меня, разумеется, никогда не водилось, а из всех ценностей только брошь и была. Мне нелегко далось решение расстаться с нею, но увидеться с Евгением сейчас казалось важнее. В конце концов, память о маме у меня все равно отобрать никто не в силах, а брошка… брошка – это всего лишь вещь. Мама сама же меня и учила, что не следует сильно привязываться к вещам.

Потому я, уже не колеблясь, вынула брошь и аккуратно положила ее перед Кошкиным.

– Что это?.. – насторожился он.

Я не нашлась что ответить, но Кошкин, кажется, и сам догадался:

– Лидия Гавриловна, ну что вы, право слово… Нас за это наказывают! Возьмите себя в руки немедленно!

Его лицо пошло красными пятнами, и он силком сунул брошку обратно мне в ладонь.

– Простите… – пробормотала я, до крайности уязвленная теперь.

Чего можно ждать от полицейского, который даже взятку брать не хочет? Чего угодно! Я не знала, что мне делать дальше, и от растерянности, от тяжести непосильной ноши готова была расплакаться…

Кошкин же, убедившись, что втюхивать брошку я ему больше не собираюсь, нервно кашлянул, одернул полы мундира и сел на место. Впрочем, через полминуты встал опять и принялся собирать свои бумаги, чтобы запереть их в несгораемый шкаф.

Я уж подумала, что сейчас он выставит меня вон, но этот русский полицейский снова удивил:"

"– Ладно… полчаса я вам могу дать, коли уж так нужно.

И, прежде чем я успела даже поблагодарить, вышел за дверь, оставив меня в одиночестве. Еще минуту я не верила, что Кошкин и правда смилостивился… лишь когда услышала тяжелые, такие знакомые шаги за дверью, вскочила и принялась утирать глаза – не хотела, чтобы Ильицкий видел, что я плакала.

А вошел он все равно неожиданно. Кошкин чуть подтолкнул его, неловко застывшего в дверном проеме, напомнил, что у нас только полчаса, и закрыл за собой дверь. Тотчас я услышала, как со скрежетом поворачивается ключ в замочной скважине. Во все глаза я смотрела на Евгения и не знала, что сказать ему… перед встречей готовилась, разумеется, продумала разговор до мельчайших деталей – но сейчас все вылетело из головы.

Выглядел он, в общем-то, неплохо. Только был небрит и чуть бледнее, чем обычно. А красные, воспаленные глаза подсказывали, что ночь он, как и я, провел в бодрствовании.

– Слышала, здесь холодно… – заговорила я наконец, с трудом подбирая слова. – Я тебе теплые вещи привезла. И пирог вот рыбный. Аксинья испекла.

– О, как ты предусмотрительна. – Его губы тронула неуместная улыбка.