《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

– не глядя на опричника, ответил владыка.

- И от меня? – юноша вскинул соболиную бровь.

Голос юноши охладел. Пущай в нём сохранилась та почтительность, которая очаровательным бархатом облекала всякое слово Фёдора, особенно в тихие мгновения, подобные сему, всяко же, Иоанн не мог не признать - что-то кольнуло сердце юноши.

На те слова Иоанн воротил взор на Фёдора. Мрачные очи государя приоткрывали завесу, явя в своих глубинах отзвуки тяжёлых дум. С тем, как отступала ночь, с тем же отступала и покой, и благодать прохладных сумерек.

Иоанн взвёл руку, подзывая юношу к себе плавным жестом – сонная нега ещё не воротила государю жёсткости в том мановении.

Едва погодя несколько мгновений, Фёдор поднялся с места своего, и бесшумно ступал, подходя к царскому ложе. Владыка не сводил глаз с любимца своего, покуда тот сел подле, представившись в близости к государю.

Юноша подал руку свою, и царь её принял, прикрывая тёмный мрак очей едва подрагивающими веками. Иоанн всей душой, всем чувством обратился к этому тёплому прикосновению, заверяя прежде всего себя самого, что всё нынче взаправду. Волнение слышалось в том трепетном дыхании, которое исходило от государя.

Взгляд царя обратился к юноше. Владыка предавался своим размышлениям, и его несколько помутнённый взор блуждал, оглядывая Басманова, да будто бы глядел сквозь, точно юноша вовсе был бестелесным призраком."

"Иоанн не отгонял от себя ни одной думы, которые копились и множились, сбиваясь друг о друга. Спозаранку, покуда солнце ещё не восстало на небосводе, разум владыки был открыт к измышлениям разного толку, и притом, взор его был очарован лишь одним образом, какой хоть сколько-нибудь мог занимать, тревожить, манить, терзать, мучать, приласкать, разгневать и вновь приманить.

Тот образ вскоре заглушил всякий рой мыслей, и образом этим был Фёдор Басманов, предстающий пред ним в безропотно откровенной близости.

Фёдор же всматривался в лицо владыки, выискивал в его взгляде те ответы, на которые владыка никогда не пойдёт. Во мраке царских очей теплилось, трепетало безмолвное пламя, которое давно пожирало их обоих. Юноша ничуть не боялся узреть это пламя, коснуться его, дать ему новой пищи, отдаться ему полностью, дать завладеть собой.

Фёдор желал, до преступного страстно желал, чтобы сей взгляд - глубинный, исполненный страждущей алчной страсти, касался лишь его, и его одного во всём белом свете.

Мысли владыки притихли. Всё заняла ясная лазурь едва раскосых глаз, очерченных густыми смольными ресницами. Иоанн чувствовал то многое, что таилось в этом пылком и чувственном взгляде, и ведал, как оно обратится в труху, ежели кто из них дернётся обратить то в слова. Оттого с царских уст сошёл лишь вздох, а после того затеплилась улыбка.