Гордая птичка Воробышек

– Колючий… Ты пахнешь по-другому.

– Что, очень гадостно?

И снова голова качается так странно, словно ее отделили от тела и она живет сама по себе. Глаза закрыты, но пальцы ложатся на теплую кожу и ползут по ней, пробуя, изучая, запоминая…

– Приятно… Ты теплый и вкусно пахнешь, ка-ак Люков. Мне нравится.

– Это хорошо.

Я смеюсь и утыкаюсь носом куда-то в теплую ложбинку. Ласково касаюсь кожи щекой.

– Глупый, это опасно.

– Почему, Воробышек?

– Потому что.

– Это не ответ, птичка. Скажи мне.

Мне надо глотнуть воздуха, чтобы признаться. Его здесь много под синим широким небом, прохладного и чистого, с хвойными нотами и тонким ароматом апельсина.

Он дразнит ноздри и мягко ласкает лицо, успокаивает, нашептывая что-то одно ему ведомое. Я распахиваю глаза и вдруг замечаю:

– Это что, звезды? Там, высоко?

– Да. Мы на улице, Воробышек. Вокруг темная ночь и тебе давно пора спать. Не холодно?

– Нет. Мне хорошо.

– Тогда ответь, почему?

– Какой ты настырный… Я совсем не вижу тебя. Потому что разбивает мне сердце, а это больно. Ты знаешь, как болит сердце, когда умирает?

– Нет. Возможно, отчасти, но это было так давно.

– Во-от. А я знаю. Он сильный, он не заметит, а я умру.

* * *"

"– Ща-ас! Разбежалась носом в песок! А ну чеши отсюда, Веревкин, со своими конфетками и приглашением, пока я тебя с гостеприимными дружками пяткой по почкам не отходила! Надоел! Что вам всем сегодня здесь медом намазано, что ли? Нет Женьки! А вот так! Да, час назад была, а сейчас сплыла. Куда, не твоя забота. Уточкой вниз по лестнице и домой тю-тю! А что я? В моих развратных планах на вечер тебя нет! И приятелю своему дерганому скажи, чтобы зубы вахтерше не скалил, не то пломб не досчитается! А мне все равно, знаешь ты его или нет! Я предупредила, Веревкин.

Пока!

Входная дверь с глухим стуком входит в коробку и щелкает замком.

– Вот придурок! Воробышек ему к новогоднему столу подавай! Людоед недоделанный! – слышу я Танькино гневное ворчание и открываю глаза.

– Крюкова, ты чего шипишь? – бормочу сонно, потягиваясь под одеялом. – Кто тебя рассердил?

Солнце светит в окно подозрительно ярко, за стеной у девчонок громко играет музыка, слышится смех, и я понимаю, что утро, должно быть, давно наступило.

– О-о! – сердито выдыхает подруга, пока я ладонью пытаюсь подавить широкий зевок, ветром проносится по комнате и решительно сдергивает с меня одеяло.

 – Хороша ты спать, Варвара! Коса слева, коса справа! Посередке носопырка, а в ушах пробиты дырки! У нас тут с утра внеплановое столпотворение самцов у дверей пещеры, а она еще спрашивает!

– Тань, ты чего? – удивляюсь я, протирая глаза. Отбираю у подруги одеяло и вновь укутываюсь в него. Вдавливаю щеку в подушку. – Случилось что?

– Не знаю! – поджимает губы Крюкова и упирает руки в бока.