Гордая птичка Воробышек

Медленно скользит взглядом по хмуро сжатым в тонкую жесткую линию губам, по колючим глазам, холодно сверкающим в обрамлении теней, пробравшихся под кожу век, и по заросшим темной щетиной скулам.

– Долго? – переспрашивает как-то отрешенно. – Всего четыре дня.

Он устал, внезапно понимаю я. Очень. И чем-то подавлен. Это понимание как-то странно отзывается в моем сердце, толикой непривычного беспокойства и неясной тревоги, словно всегда жившая в нем тонкая иголочка, вдруг кольнув, не чая того, угодила в место, которое особенно уязвимо и болезненно для меня."

"Я не могу в себе разобраться, чувство слишком неожиданно и ново, и я, недолго думая, говорю, пряча за тронувшей губы улыбкой растерянность:

– Да, длинные четыре дня, в которые я успела поверить, что Илья Люков навсегда обо мне забыл.

Он, наконец, разворачивается и стаскивает с головы бандану. Устало запускает руку в рассыпавшиеся по лбу и вискам волосы.

– Привет, Воробышек, – говорит, чуть приподняв в ответ на мою улыбку уголок рта. – Как ты? – смотрит так, словно ему действительно это небезразлично.

И я пожимаю плечом, честно отвечая:

– Хорошо.

Он все еще смотрит, и я продолжаю:

– Мне намного лучше, спасибо тебе, Илья.

За все. Ты очень помог, правда. А братья… – я оглядываюсь в сторону кухни и вздыхаю, – так уж случилось, что братья тут. Извини. Я поговорю с мальчишками и все объясню. Если бы они не думали, что м-между нами что-то есть, – я на мгновение смущаюсь своих слов и его прямого карего взгляда, – они бы не вели себя так дерзко. Иван и Данил хорошие ребята и, в сущности, еще дети…

– Они смогли удивить меня, – признается Илья. – Сколько им?

– Пятнадцать, – отвечаю я.

– Неужели? – ровно замечает парень.

 – А выглядят старше.

– Да уж! – теперь я улыбаюсь открыто, чувствуя привычную гордость за своих младших братьев. – И на много! Такие-то верзилы!

Но Люков не улыбается в ответ, он смотрит на меня спокойно и внимательно, заставив вдруг почувствовать неловкость за свой смех.

– Странно, – тихо говорит, подступив ближе, – они совсем не похожи на тебя.

– Да, не похожи, – поднимаю я голову выше, чтобы видеть его глаза. – Я на маму похожа, а братья пошли в отца. Он часто шутил, что потратил свой главный патрон на девчонку, а на мальчишек осталась дробь.

Но как по мне, так все наоборот вышло, просто он был весельчак и шутник, мой отец.

Между нами происходит странный диалог – приватный разговор для двоих, и я рада, что мальчишки его не слышат и не могут ерничать надо мной.

– Послушай, Илья, – вдруг говорю Люкову уже куда серьезней, воспользовавшись образовавшейся в разговоре паузой. Желая избавиться от мучающего меня стыда раз и навсегда. – Поверить не могу, что так просто напросилась к тебе в тот вечер, что наговорила разного.