Грань

Появление Александра, с которым они не разговаривали с самой весны, да и виделись раза два-три, мельком, приглашение к Бородулихе – все это было странно и даже дико, но расспрашивать ни о чем не стал – раз зовут, значит, надо.

И вот он стоит перед широкой деревянной кроватью, на которой лежит Бородулиха, видит ее усохшие, вздрагивающие руки и чует сзади негромкое, но напряженное дыхание Александра.

– Никак Степа? – Голос у Бородулихи зашелестел, словно сухая бумага. Серые руки на красном одеяле дернулись и замерли, потом пальцы стали медленно подгибаться, сжимаясь в кулаки. – Ближе подступи, Степа, я на тебя гляну.

Он коротко шагнул вплотную к кровати и увидел лицо Бородулихи. Оно казалось расплющенным, щеки и виски глубоко запали, синие губы провалились, и только ноздри заострившегося носа широко раздувались, темнея на белом лице глубокими провалами. Дышала Бородулиха с тяжким присвистом, и в груди у нее хлюпало. Степан едва сдерживался, чтобы не отвернуться.

– Степа, – слабо позвала Бородулиха. Александр за его спиной задышал напряженней. – Степа, я быстро скажу, я тебе, сынок, одно скажу – накажи Бородулина, не дай ему жизнь наверху дожить. Ты можешь, я знаю, ты ему не поддался. Он меня всю жизнь топтал и взял, купил, как корову, за два мешка муки. Хряпнул, как палку через колено, я его всю жизнь боялась. Убить думала и боялась, а теперь смерть, теперь не боюсь. Прищеми его, Степа, не дай спокойно дожить. Я знаю как… – Бородулиха задохнулась, схватилась руками за хлюпающую грудь, и из глаз у нее выкатились слезы от напряжения, щеки и виски покрылись бисером пота.

– Настасья Ивановна, – Александр выступил из-за плеча Степана и наклонился над кроватью. – Я же говорил, вы же знаете…

Бородулиха напряглась, как струнка, и у нее прорвался голос, неожиданно твердый и жесткий.

– Я, Александр, все знаю. Не по-божески, скажешь? А людей губить, жизни топтать – по-божески? Самое это божеское дело – Бородулина прищемить. За меня, за всех, он и Петра сгубил…

Отдернула руки от груди, словно их обожгло, и сухими, горячими пальцами вцепилась в ладонь Степана, потянула его к себе ближе, и он, пугаясь влажных, расширенных глаз старухи, наклонился, ощутил запах немощного, больного тела.

– Я знаю как. Я все знаю. Слушай, Степа. Он по четвергам рыбу в город отправляет, какую скупил. За крутояром, в забоке, избушка там, в два часа ночи они приезжают. И рыбу отправляет, и барахло берет, раньше дома, а при тебе – там… Ох, Степа, Христом Богом молю, могла, на колени бы встала… Неужели ему ничьи слезы не отольются?

Она снова задохнулась, закатила глаза, страшно обнажив белки в тонких, красных прожилках, и слабо махнула рукой, подавая знак, чтобы уходили.