Гранатовый дом

Они были похожи на разноцветные, красочные безделушки, сразу придающие обстановке что-то дорогое, заграничное, пафосное.

У себя дома Емельянов держал такую красоту — пузатую бутылку из-под ямайского рома, сделанную из разноцветных кусочков стекла, с ослепительной золотисто-серебряной этикеткой. Выглядела она почти как настоящая хрустальная ваза. У Константина она стояла на столике возле окна, и когда был солнечный день, разноцветные лучики падали на стены комнаты, плясали, этой пляской придавая радостное, солнечное настроение.

Сам ром был давно выпит, и вкус его никак не соответствовал такой роскошной упаковке.

Емельянов его уже давно и забыл. А вот бутылка была настоящим произведением искусства.

С тех пор Константин присматривался к таким бутылкам и самые красивые оставлял у себя, собирая нечто вроде коллекции. А попадая в гости, всегда любил рассматривать такие.

У Тищенко в шкафу было множество такого добра, только вот Емельянов никогда не видел этой коллекции.

В общем, его начальник был жадюга и жмот. И за эти мерзкие качества характера опер ненавидел его еще больше.

В последний раз Емельянову довелось видеть довольно неплохую коллекцию импортного алкоголя дома у Али.

Бутылки стояли в прозрачном стеклянном шкафу, и с удивлением Константин заметил несколько очень дорогих сортов виски.

Впрочем, Аля была спекулянткой, она все время нарушала закон и могла позволить себе то, что не могли позволить простые смертные. Емельянову подумалось, что вся эта коллекция бутылок осталась дома у Али от воров, с которыми она проводила достаточно много времени, и даже была любовницей одного из них."

"Эта мысль вызвала у Константина такое сильное отвращение, что, когда Аля предложила ему выпить виски, он отказался.

Не хватало еще ему, оперу, пить воровское пойло! К тому же они оба уже были достаточно пьяны от красного вина, которое пили в шашлычной. Поэтому импортные запасы Али Емельянову не довелось продегустировать.

И вот теперь Тищенко, суетясь, по-воровски прятал кофе в шкаф, где было полно таких банок и бутылок, косясь на вошедшего Емельянова так, словно тот подсматривал за самым большим сокровищем в его жалкой жизни.

Не обращая на него внимания, Константин сел в кресло напротив стола, с развязным видом закинул ногу на ногу.

Он ненавидел и презирал Тищенко до такой степени, что позволял себе держаться с несвойственной ему дерзостью.

— Чаю хочешь? — виновато скосил тот глаза в сторону.

— Нет, уже пил, — буркнул Емельянов, подумав: «Сам пей, жаба». Он очень часто называл Тищенко про себя жабой, но не потому, что тот был некрасив, напротив, Тищенко был писаным красавцем — по сравнению с самим Емельяновым, во всяком случае Константин искренне так считал.