Я – твой должник

Он вытащил на свет мои самые потаенные, скрытые, мучительные чувства – и, черт побери, это больно! Пусть заткнется!

– Пусть моя семья осталась в прошлом, – говорит Себ. – Но я хорошо помню, что любовь – это не когда об тебя вытирают ноги. Любовь иногда бывает жесткой. Порой даже нельзя по-другому.

– Об меня, значит, ноги вытирают? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Я этого не говорил. Но, по-моему, тебе надо почаще думать о долге перед самой собой, а не перед другими.

Я знаю: он говорит правильные вещи. Но из-за этого я такой дурой себя чувствую! Такой тряпкой! Так дело не пойдет.

– И что, мне плюнуть на них? – накидываюсь я на него.

– Ничего подобного! – запальчиво отвечает Себ. – Но тебе надо подумать о себе! Надо быть сильной. Не позволяй им тебя подавлять! Отгораживайся!

– Ну конечно! – Я больше не могу сдерживаться. – Легко! Отгораживайся от собственной семьи! Как ты от брата отгородился? Закрыл дверь, повернул ключ и в ус не дуешь? Только корзина, полная бутылок, никуда не денется, если на нее не смотреть!

Повисает гробовая тишина. У Себа вид, словно я обдала его кипятком.

– Откуда ты знаешь, что в той комнате? – спрашивает он наконец, и голос у него безжизненный и тихий.

– Извини… – Я тру лицо. – Я… я взяла ключ. И заглянула.

Вокруг нас будто что-то обрушилось. Я делаю шаг вперед в надежде на примирение, но Себ не реагирует. Лицо у него бледное, отрешенное, словно меня тут и нет. Смотрю на тарелку с помадкой. Он делал ее с семи лет? Наверное, вместе с братом…

– Все в порядке, – произносит он, глядя на меня, как на совершенно постороннего человека. – Правда.

– Ничего не в порядке.

– В порядке, – повторяет он. – Не будем больше об этом."

"Лицо у него словно каменное, в голосе нет привычной теплоты. Меня отлучили.

– Не надо на меня так смотреть! – выкрикиваю я, защищаясь.

– Как – так?

– Будто я хотела сделать тебе больно!

– Ты тайком прокралась в комнату моего погибшего брата! – Голос у него непреклонный. – Что еще ты хотела сделать?

– Никуда я не прокрадывалась, – в ужасе бормочу я, а тоненький внутренний голос нашептывает: «Прокралась, еще как!»

– Себ! – Я должна до него достучаться! – Я знаю, ты чувствительный человек, и это для тебя должно быть тяжело, но я уверена, что Джеймс бы сам…

– Да откуда тебе… – резко обрывает он меня, но тут же берет себя в руки. – Ты ничего не знаешь о Джеймсе. Ничего.

В его взгляде читалась такая враждебность, что у меня слезы навернулись на глаза. Я пришла сюда в поисках утешения после адского дня и сама все разрушила. Нельзя было лезть в личные дела Себа. И языком не следовало трепать. Но неужели он меня не простит?

– Кажется, мы оба сейчас ничего хорошего сказать друг другу не можем. – Голос у меня дрожит. – Наверное, мне лучше уйти.