Инструктор спецназа ГРУ

На площадке между вторым и третьим этажами из-под ног заполошно метнулся облезлый серый в полосочку кот, до этого грызший в углу селедочную голову.

— Пошел на хрен, срань вонючая, — Дружески напутствовал кота Ковалев и попытался поддеть его сапогом, но промахнулся. Добравшись до третьего этажа, они долго трезвонили в дверь. Наконец из недр квартиры донеслись шаркающие шаги, и дребезжащий старушечий голос спросил:

— Кто там?

— Открывай, Максимовна, — сказал Ковалев. — Милиция.

Залязгали древние замки, и в приоткрытую щель выглянуло сморщенное личико в венчике растрепанных седых волос. Увидев форму, старуха откинула цепочку и посторонилась, пропуская сержантов в квартиру.

— Носит вас… — бормотала она, запирая дверь. — Чего он опять учудил, аспид этот?"

"— А может, это не он, — осклабился Ковалев. — Может, это ты учудила. А, Максимовна? Ты как, сразу колоться будешь или в отделение поедем? Самогоночку-то гонишь помаленьку, а, старая? Может, нацедишь по стопарику?

Продолжая недовольно бормотать и поминать разными словами и отделение, и Ковалева с Губиным, и какого-то незнакомого Губину аспида, из-за которого нормальным людям не дают спать по ночам, старуха, шаркая войлочными шлепанцами, исчезла в глубине квартиры, и оттуда вскоре донеслось приглушенное звяканье стекла о стекло и аппетитное бульканье. Потом старая карга возникла вновь, неся две щербатые чашки, распространявшие весьма недвусмысленный запах.

— Из чего гонишь-то, Максимовна? — подозрительно принюхиваясь к содержимому своей чашки, спросил Ковалев.

— Из чего, из чего, — передразнила его старуха. — Из кефира, вот из чего.

— Ну да? — поразился сержант. — Ну-ка, ну-ка…

Губин опасливо заглянул в свою чашку. Самогон, вопреки его ожиданиям, оказался прозрачным, как слеза, и пах вполне терпимо.

Ковалев между тем уже опрокинул свою порцию, крякнул, занюхал рукавом и с шумом выдохнул воздух.

— Спасибо, старая, не дала засохнуть. Вилька у себя?

— У себя, где ему быть, аспиду несытому. Нажрался с вечерами спит без задних ног с шалавой своей.

— Это с которой же?

— Да кто их, б…й, разберет, они у него все на одно лицо — синие, опухшие, как покойники, прости ты меня, господи. Лизка вроде бы у него сегодня.

— Ладно, это нам без разницы. Ты, Максимовна, спать ложись, мы тут сами разберемся, что к чему.

Продолжая недовольно бормотать и шаркать, старуха удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Ковалев направился к комнате напротив и толкнул дверь.

— Надо же, — удивился он, — заперто. Значит, не совсем пьяные были, когда ложились.

И он без тени смущения забарабанил в дверь кулаком. Стучать пришлось долго.