Инженер Петра Великого – 7

Вскоре появился и переводчик — молодой поручик из смоленских дворян, обучавшийся у французского умельца. Он принялся за работу, но уже через несколько минут замер и поднял на меня растерянный взгляд.

— Ваше благородие… Вы уверены, что мне стоит читать это вслух? Здесь… такие вещи…

— Читай, поручик, — твердо сказал я. — Все, что там написано. Дословно.

Он сглотнул и продолжил. Из обрывков фраз, деловых распоряжений и зашифрованных намеков складывалась неприглядная картина: переписка между каким-то Дюпре и кем-то из французского посольства в Стамбуле. Поставки «инструментов», «консультации по укреплению старых стен», необходимость «усилить южный бастион»… Прямых обвинений не было, однако факты кричали сами за себя: французские инженеры активно помогали нашему врагу.

Обман был очевиден. Но мотив? Зачем французам, в лице маркиза де Торси, уверявшему меня в дружбе, одновременно втыкать нож в спину? Была ли это личная инициатива посла в Стамбуле или целенаправленная политика всего французского двора?

Эти письма — часть головоломки. Главный ответ сидел под охраной в соседней комнате. Ответ знал шевалье Дюпре. Но пусть потомится, осознает масштаб бедствия. Сейчас лезть к нему без пыток — бессмысленно. А пытать я не хотел. И не из-за какого-либо человеколюбия (к врагам у меня пощады нет), а из-за того, что пытки не гарантируют правдивость сведений. Со страху могут всякого наболтать, а потом сиди и разбирай, где правда, а где ложь.

Турецкий флот (если таковым можно назвать четыре судна) сделали пару выстрелов в нашу сторону и ушли за горизонт. Сил у них на захват крепости не было, а попадать в зону обстрела артиллерии они не хотели.

К полудню следующего дня, когда разоружили последние турецкие отряды, по моему приказу забили общий сбор. Вся армия, выстроившись на огромной площади перед комендатурой, шумела от возбужденных перешепотываний: одержав невозможную победу, солдаты ждали, что скажет ее творец.

Стоило мне выйти на крыльцо, как стало тихо. По моему знаку конвой вывел вперед восьмерых офицеров во главе с полковником Сытиным. Руки связаны, мундиры помяты, лица землисто-серые — вчерашние судьи на месте подсудимых. Обведя взглядом застывшие ряды, я перевел его на понурых мятежников. Внутри шевельнулась злая, мстительная мысль. Казнить? Слишком просто. Да и не кровожадный я. И слишком почетно для него. Нет, он будет жить, каждый день видя дело моих рук, вспоминая свой позор. Наказание куда изощреннее смерти.

— За мятеж во время боя, — мой голос разнесся над площадью, — положена одна кара. Смерть.

Сытин вздрогнул, но головы не поднял.

— Вы подняли оружие на своего командира, — продолжал я, обращаясь уже непосредственно к ним, — и были готовы обречь всю эту армию на гибель ради своего упрямства.