История нового имени

Я позвонила нашей соседке – даже в нашем квартале многие провели себе телефон – и предупредила, что на праздники не приеду. После чего провалилась в забытье. У меня была высокая температура, я жутко кашляла, а общежитие между тем потихоньку пустело. Я ничего не ела, мне даже пить было больно. Однажды утром, когда я дремала, до меня донеслись громкие голоса; мне почудился родной диалект, словно я перенеслась в наш квартал и слышала, как бранятся, перекрикиваясь через двор, соседки. Затем раздалось знакомое шарканье – так ходила только моя мать. В дверь она не стучала, а сразу открыла дверь. Она сгибалась под тяжестью сумок.

Это было что-то невероятное. Мать почти не покидала нашего квартала, разве что могла съездить в центр города. Насколько мне известно, она ни разу не выезжала за пределы Неаполя. И все же она села в поезд, тряслась в нем всю ночь и заявилась ко мне в комнату с заранее приготовленными рождественскими лакомствами, заодно оглушив меня своим пронзительным голосом, требуя, чтобы я как по волшебству исцелилась, и прямо сейчас, потому что вечером ей надо увезти меня домой – она не может здесь прохлаждаться, ее ждут другие дети и отец.

От ее присутствия я одурела больше, чем от температуры. Я испугалась, что сейчас придет директриса – так много шума она производила, пытаясь навести у меня в комнате порядок. В какой-то момент мне показалось, что я теряю сознание, и я закрыла глаза, надеясь, что хотя бы в тошнотной тьме полузабытья обрету покой. Ничего подобного. Она кружилась по комнате, напористо услужливая, и выкладывала мне новости об отце, братьях, сестре, соседях, друзьях и, разумеется, о Кармен, Аде, Джиольле и Лиле.

Я старалась отключиться, но она терроризировала меня своими восклицаниями: «Поняла, что она натворила? Поняла, что произошло?» и дергала меня за руку или за ногу, погребенную под одеялом. Я обнаружила, что все то, чего я в ней терпеть не могла, в состоянии болезни воспринималось мной еще острее. Меня бесила ее манера вечно сравнивать меня с моими подругами, подчеркивая, что ни одна из них не стоит моего мизинца. «Хватит…» – прошептала я, но она продолжала упоенно повторять: «Зато ты-то!..»"

"Но больше всего меня задевало другое. За ее материнской гордостью я угадывала страх: вдруг все изменится, я вернусь домой и ей нечем будет хвастаться. Она мало верила в стабильность вещей. Поэтому она насильно меня накормила, вытерла мне пот и заставила бессчетное число раз мерить температуру. Неужели она боялась, что я умру, лишив ее триумфа? Или что я настолько ослабну, что не смогу продолжить учебу – или безнадежно отстану – и все равно буду вынуждена с позором вернуться домой? Особенно настойчиво она поминала Лилу.