Храм мотыльков

И только если причина для него недостаточно обоснованная, этот удар нужно запоминать и позволять ему делать себе больно… Уильям, возможно, я сейчас объясняюсь трудно…"

"– Да, Фре, – тут же ответил юноша, который теперь отвлекся на наушники и перекладывал их из одной руки в другую.

– Я хотел тебе сказать, что ты делаешь военному больно своим молчанием, так как никогда не рассматривал его не как источник постоянной ноющей боли, не как жестокую тварь, которую должен хоть кто-то в этом мире прикончить, а как отца, который совсем не знает своего ребенка и отчаянно пытается его узнать ближе. Самый большой грех твоего отца – это его незнание. Его невнимательность, вспыльчивость и особенно то, что он не умел наблюдать в тишине. Его непростительная ошибка – это неведение того, что его родной сын – альбинос, кожа которого в миллион раз чувствительнее, чем кожа самой ранимой женщины. Возможно, узнав однажды об этом, он перестал бы тебе делать больно, Уильям, своей мужской грубостью и гладил бы тебя намного чаще, чем ночью.

Клянусь тебе, Уильям, чем хочешь, клянусь, что хуже твоего военного может быть добрый спокойный папа, который приходит каждый вечер домой и никогда не врывается в комнату, где заперся на засов его сын, чтобы узнать, что он там делает.

Милый папочка, который никогда не ищет «стихов» на твоих полках, переворачивая все твои вещи вверх дном. Который не заглядывает в твои зрачки, чтобы понять для себя, что сейчас с его сыном происходит, и нужна ли ему помощь.

Хуже твоего военного может быть только папа-робот.

– Если бы мой папа был роботом, Фре, то я бы его любил.

– В самом деле? – спросил безнадежно и с неким отчаяньем в голосе проповедник, ученик которого не услышал его пламенной проповеди.

– Да. Я бы роботу, который меня не трогает, показал бы свои стихи.

– Да, ты прав, Уильям. Твой случай – другой. Возможно, тебе было бы лучше иметь рядом робота.

Фредерик в тот момент задумался, что лучше было бы для его сына – жить с «военным» или с «роботом»? Безусловно, это были две фатальные крайности, которых он, доктор Браун, не пожелал бы ни одному на свете ребенку. И желание сравнивать, что светлее – темное или черное, – отпало у доктора само собой.

– Вы, наверное, говорите сейчас, Фре, о своей боли. Да?

– Да, Уильям, это так.

– Ваш отец – робот?

– Нет, робот – это я.

Юноша немного помолчал, а затем сказал:

– Завидую вашему ребенку, Фре. Я еще с первого раза, когда вы вошли, почувствовал, что вы – робот и что от вас не следует ожидать какой-то опасности.

Доктор Браун не очень-то обрадовался подобному заявлению.

– Почему вы стали роботом, Фре?

«Почему я стал роботом? Почему? В самом деле…»

– Если бы я знал.

– Может быть, потому, что роботы не едят пищу, не пьют, не тратят деньги.