Комбатант

Бестужев ничего не мог с собой поделать — оставляя в стороне все прочее, он испытывал нечто вроде нешуточного восхищения Гартунгом, как охотник восхищается зверем, а врач особенно заковыристым болезнетворным микробом. Ничего не скажешь, умен и коварен, ни простоты, ни вульгарности, напоминает скорее какого-нибудь исторического интригана времен Возрождения, этакого Чезаре Борджиа. Из тех, кого никак нельзя назвать мелкими, примитивными… Злая интрига, возведенная в степень высокого искусства…

Ну восхищаешься невольно, и все тут! Тонко придумано, изящно сработано, чтоб его черти драли… И труп ротмистра Бестужева (все равно, подстреленного паникующим агентом или зарезанного сокамерниками), и ненароком оставшийся в живых Бестужев в лапах французской полиции равно таят в себе определенную угрозу для Гартунга.

А вот проведший какое-то время в парижском желтом доме, напичканный лекарствами ротмистр Бестужев — ни малейшей. Авторитет французских психиатров высок. Авторитет Гартунга в Департаменте — тоже. Кто станет всерьез прислушиваться к бывшему пациенту французского бедлама? Вежливо спровадят, мягонько выпихнут в отставку с хорошей пенсией, посочувствуют и забудут всё… Ах, Аркадий Михайлович… Он отыскал-таки способ добиться всех своих целей и устранить все возможные угрозы. Правда, для успеха нужно, чтобы Бестужев непременно попался… А это еще вилами по воде писано… Но если сцапают, все пройдет, как по нотам. Кто будет уличать Гартунга в том, что его не предупреждали из Петербурга о развивающемся безумии Бестужева? Не Ламорисьер же. А в Петербурге он, разумеется, скажет, что ротмистр на его глазах подвинулся разумом, вот и пришлось…

— Но Руссиянова, конечно же, ищут всерьез? — сказал Бестужев.

— Именно что Руссиянова, — кивнул Ксавье. — Вы сами представляете, как полиция в таких случаях действует… С этим паспортом вам ни за что не выехать из страны.

— Я и не собираюсь пока что, — сказал Бестужев. — Что еще у вас слышно?

— Бригадир Ламорисьер по настоянию Гартунга использует этот прискорбный инцидент, чтобы нанести нешуточный удар по вашей революционной эмиграции. («Ага, он и этого добился», — констатировал Бестужев). Деталей я не знаю, не вовлечен, но удар будет серьезный.

Вообще… По кое-каким донесениям агентуры у меня сложилось впечатление, что мосье Гартунг чуточку нервничает в этом вопросе, словно сам ждет некоего удара от своих подопечных. Есть основания думать именно так, хотя я и не представляю, в чем удар этот должен заключаться, разве что обычное покушение…

У Бестужева были на этот счет кое-какие соображения, но он промолчал — ну да, те самые границы доверия, престиж ведомства, правила игры…"

"— Между прочим, прошли первые допросы Гравашоля, — сказал Ксавье.